TwitterFacebookPinterestGoogle+

За стаей белых лебедей

Я уже упоминал ранее, что с егерем муниципального заказника Чайгуургино — «усталые путешественники» — Феликсом Пантелеймоновичем Дьячковым знакомство мое состоялось на речном теплоходе, открывавшем на Колыме навигацию. Денек выдался на уникальность горячим. Теплоход был заполнен пассажирами, как речной трамвай в выходной денек на Москве-реке. По случаю каникул ворачивались в Походск школьники, наводнили палубу бабуси с сумками, направившиеся проведать родственников. Юные мужчины и девчата пели под гитару, шутили, смеялись, гремел магнитофон и временами серьезно обеспокоенный капитан предупреждал по радио, чтоб большенными группами у бортов не собирались.

На реке всего только некоторое количество дней как прошел ледоход. Вода была зеленой, мутной. Еще не исследовав фарватера, капитан старался держаться середины, осторожно ведя судно по реке. И когда в один прекрасный момент нос теплохода заюлил, как будто не зная, куда держать, со собственного места решительно встал сидевший впереди меня крепкого сложения широкоскулый дядечка. Обернувшись, он строго поглядел в сторону капитанского мостика.

— Что смотрите, гражданин? — сразу раздался усиленный динамиком глас капитана, так что его расслышали не только лишь пассажиры, да и животные на берегу. — Мели здесь, мели.

— Какие здесь «мели»! — возмутился пассажир. — Ямы здесь осетровые, 20 метров глубины. Эх, голова!..

— А вы откуда понимаете, что тут глубина? — поинтересовался я.

— Да как! — отвечал тот. — Обитатель я местный. В Походске родился, все речки и озера исследовал. Егерем работаю.

Я не желал упускать варианта разузнать что-либо о местонахождении Андреева — с этого, фактически говоря, и завязалось наше знакомство.

Дьячков сказал, что вкупе со своим напарником, тоже егерем, добираются они в Походск, чтоб пересесть там на моторные лодки и отправиться в обход заказника на Едому.

— Время начинается неспокойное, — поделился он своими заботами. — Экспедиции в тундру отправляются, охотнички тоже туда тянутся. А вертолета в аэропорту не дождешься. То отвечают: занят, то погоды на трассе нет. Вот и решили мы добираться своим ходом. Нужно нам обязательно в эту пору на Едоме быть. Лебеди на данный момент там собираются, не поверите, наверное, до полутысячи будет.

— Необычное это место — Едома, — с нескрываемым восхищением говорил он. — Вот молвят, что стерхов, белоснежных журавлей, как будто совершенно не достаточно осталось. А я следил там стаю. Летят вереницей друг за дружкой. Специально перечел — 30 одна птица! Может, и гнездятся кое-где в тех местах.

Узреть стаю одичавших лебедей в 500 голов — какому фотографу-анималисту не покажется заманчивым! Тем паче что эта свора лебедей обитает в тундре жарко возлюбленного мною Севера. Я сразу поинтересовался, а не может ли Дьячков захватить меня на Едому с собой. Егерь длительно не колебался. «А почему бы нет», — отвечал он. Тогда и я спросил, а не доводилось ли ему встречать в тех местах белоснежного кречета? Спросил так, на всякий случай, ибо уже многие годы напрасно пробовал его найти.

Мало осталось на земле этих прекрасных и бесстрашных хищников. Издревле отлавливали их для «бардовых птичьих потех» — празднично и торжественно проводимых на Руси охот с ловчими птицами. Любовались стремительностью полета и бесстрашием, с каким нападает сокол на всякую птицу, будь то коршун, цапля либо орлан. В смелости и бесстрашии кречету не было равных. И обычно, увенчанный золотом да драгоценными каменьями, восседал он на руке самого царя. И в те дальние времена белоснежный кречет числился птицей редчайшей. Направляя на Север бригады помытчиков — ловцов плотоядных птиц — белоснежных кречетов наказывали приносить «сколько бог даст». Если 1-го доставят ко двору, то и это будет большой фортуной.

1-ый заповедник в Рф был организован при царе Алексее Михайловиче на 7 островах у Кольского полуострова только ради того, чтоб охранялись там гнездовья кречетов. А с XV века, когда везде появились охотничьи ружья, к охоте с ловчими птицами утратили энтузиазм. Не достаточно того, плотоядных птиц всюду начали истреблять как соперников охотника. В Норвегии сначала нашего века истребляли до тыщи соколов раз в год — посреди их, естественно, и кречетов. За 30 лет было выдано 30 тыщ премий! В Гренландии, где в главном гнездятся белоснежные кречеты, перьями этих птиц набивали перины!

Истребляя соколов, возлагали надежды, что станет больше дичи. Куропатки сначала и по правде размножились, а потом начали погибать от массовых эпидемий, птиц стало меньше, чем до ликвидирования хищников. Сейчас кречет занесен в Красноватую книжку как вид, которому угрожает исчезновение. И если гнезда обыденных кречетов мне довелось следить — нашел я их на полуострове Ямал, то белоснежных птиц удалось только в один прекрасный момент узреть издалече. Было это в горах Путорана, но побывавшие потом в тех местах орнитологи, к огорчению, кречетов там не нашли.

О белоснежных кречетах я расспрашивал и Андреева, когда повстречался с ним в Москве. Дело в том, что ранее, , взявшись за исследование истории развития соколиной t охоты на Руси и просматривая редкостные томы «Великокняжеской и королевской охоты» Катошихина, хранящиеся в Гос общественной исторической библиотеке, я направил внимание на приводимое там сообщение:

«Кречеты были в особенном почтении у якутов, которые называли их Урун Кири, другими словами «белоснежный сокол». Из-за резвого полета они уподобляли этих птиц молнии и считали их вестниками небесной воли. Нежели бывало, что кречет попадет в сети, поставленные для других птиц, они, боясь прикоснуться к нему нагими руками, высвобождают его из сетей палочками либо другим методом».

Ничего подобного читать ранее не приходилось, но если это и по правде было так, то давнешнее почтение к этой птице могло, на мой взор, в наше время содействовать наилучшему сохранению гнезд кречета в Якутии, чем где бы то ни было.

— Белоснежных не лицезрел, — признался Андреев, — обыденные докучают. Подсаживаются к вольерам с куропатками и такового ужасу на их нагоняют, что приборы, при помощи которых мы ведем наблюдения за птицами, начинают писать всякую путаницу. А одну куропатку кречеты все таки сожрали. Через сетку.

Здесь я позволил для себя не поверить Андрееву. Уж очень это не походило на поведение этих благороднейших из великодушных соколов. Они и в воздухе-то берут птицу по-рыцарски, предупреждая, делая «ставки». А здесь вдруг — «растерзать через сетку». На это способны быстрее ястребы-тетеревятники, прирожденные «спецы» лазать по курятникам да голубятням. В старину их часто так и ловили: сажали птицу для приманки в клеточку. Ястребы сами туда и заходили.

Андреев посмеялся над моим неверием, пообещав обосновать, что конкретно кречеты разбойничают в тех местах. И скоро мне пришлось с ним согласиться…

— Это которые вот так, — отставив руки, согнутые в локтях, — как реактивные летают? — расплылся егерь в ухмылке в ответ на мой вопрос. — Как, знаю я этих птиц, этой весной они у Камня летали. Там, должно быть, и гнездятся. А вообще-то они всегда «кладутся» у нас на Едоме.

Фортуна сама, как говорится, шла в руки. Сочиняй я рассказ о поисках белоснежных кречетов, придумать такое не додумался бы. Выяснилось, что белоснежных кречетов на Едоме егерь нашел в шестьдесят четвертом году. А три года спустя гнездо их нашел. И с того времени месту этому птицы не изменяют. Гнездятся в нише горы. Об этом егерь потом сказал Андрееву. И позднее, когда я повстречался с ним в опоре за Походским озером, орнитолог в удивлении протер глаза: «А я вам только вчера телеграмму послал. Белоснежные кречеты загнездились на Едоме!» Тут-то и выяснилось, что более всего я должен егерю Дьячкову за находку гнезда белоснежного кречета.

До того как отправиться на Едому, егери длительно собирались. Все посматривали на небо, на пелену туч, приплывших с севера, но после пополудни все-же решили отчаливать. Предстояло длительно идти по просторам Колымы, а в шторм это небезопасно — все равно что в море. Волна подымется, моторку, как щепку, опрокинет. Много опытнейших охотников простилось с жизнью в этих местах.

Страшный участок миновали просто. Когда поплыли по рукавам, настороженность в лице егеря пропала, он стал говорить, что белоснежные кречеты издавна к нему привыкли, знают. В один прекрасный момент он утку недалеко от гнезда подстрелил. Но не успел добить подранка, как кречет схватил его и утащил в гнездо. Я терялся в гипотезах, правду ли он гласит либо разыгрывает меня.

То и дело попадались канюки, луни, а в один прекрасный момент я приметил ястреба-перепелятника. На высочайшем берегу узрели пару белоснежных полярных сов. Самца и самку. Егерь направил к ним моторку, и сова, подпустив нас на десяток метров, позволила себя снять и только потом взлетела.

Выскочил на сберегал сероватый песец и, отставив хвост трубой, понесся повдоль берега, затеяв с нами гонки. Позже начали попадаться пестрые куропатки. Греясь на берегу на солнышке, они подымалиь при нашем возникновении и нехотя прятались в кустарнике, если я уж очень длительно держал их под прицелом объектива. Птицы были непуганые. И совершенно внезапно перед носом моторки взлетела в небо стайка канадских журавлей — птиц очень редчайших. А потом показалась на горизонте синяя возвышенность — Едома.

Она протянулась км на восемь. Видимо, когда-то это был полуостров, обрывистый с одной стороны, покатый с другой, берега его омывала морская волна, о чем свидетельствуют горы гниющего плавника. Вокруг синело огромное количество озер, соединявшихся протоками, с их еще не везде сошел лед. На озерах по весне и отдыхают малые (тундровые) лебеди. Мы узрели стаю штук в 40, но егерь пренебрежительно махнул рукою — или еще будет! По протоке, протянувшейся повдоль обрывистого берега Едомы, мы направились к маленький избушке, темневшей на косе. Как владелец, егерь говорил, у какого мыса канюк гнездится, у какого — сапсан. Гнездо кречета я приметил сам. Опознал по белоснежным натекам на горе и упросил, не останавливаясь, проплыть мимо. Будто бы мы и не лицезрели его…

Был сероватый облачный денек. Я осторожно спускался вниз по распадку, готовясь к встрече с птицей, о бесстрашии которой при защите гнезда мне приходилось читать и слышать. Но вдруг белоснежная птица вывалилась из ниши в горе и, бросив на меня быстрый взор, внезапно улетела.

Я был обескуражен. В гнезде остались немощные птенцы. Урун Кири меня просто поразила. Идя сюда, я проходил мимо гнезда соколов-сапсанов, ловчих птиц, стоящих, по воззрению сокольников, на втором месте после кречетов, и чуть успевал уворачиваться от атак быстро нападавшей на меня сверху самки. Самец временами ей помогал. Клику было столько, что от 1-го его сбежать было можно. А здесь — никакой реакции. Я подошел к горе. В нишу забраться было нереально, но я попробовал изобразить, что все таки это сделаю. И здесь же, обернувшись, увидел быстро несущуюся к горе белоснежную птицу.

Я спрыгнул с камня — птица была уже над гнездом. Осипло прокричав, она просто вошла в пике, и я прикрыл голову фотоаппаратом. Но самка, чуть начав падение, так же просто вышла из пике. С недовольными кликами она сделала несколько кругов и села недалеко на верхушку желтоватой горы, судя по следам помета, служившей ей неизменным местом отдыха и наблюдений. Птица подпустила меня метров на 20 5, так что я сумел сделать достаточно хороший снимок. Потом она взлетела и нерасторопно, как-то не по-соколиному взмахивая крыльями, направилась повдоль склона Едомы и опустилась на кочку.

Честно признаться, я был разочарован — столько лет поисков, а ведь, фактически, ничего поразившего меня я не увидел. Рядовая птица. Расстроенный, возвратился я в избушку. Егерь рассмеялся: «А ты что, зверька желал узреть? Кречет и есть рядовая птица. Умная. К людям привыкла. Не ты 1-ый к гнезду подходил. Здесь и Андреев побывал, и геоботаники приезжали. Птенцов никто не тронул, вот птица особо и не беспокоится. А то, что она летает плохо, как говоришь, лениво… Наверное, линяет. Гуси, например, когда линяют, совершенно не летают. Ну и тепло на данный момент, а им и совершенно горячо. Ты весной приезжай, когда снег, мороз и солнце. Ох, и стремительно же летают тогда эти белоснежные орлы! Ну что реактивные…»

По-настоящему я смог рассмотреть белоснежного кречета во всей красоте лишь на последующий денек. Птица как будто поджидала моего прихода. Самка с хладнокровным видом посиживала на горе. Когда я подошел к гнезду, она взлетела, сделала несколько кругов, осипло проорала и удалилась.

Я забрался в засидку — маленькую палатку, пристроенную на обратном склоне распадка. Более часа провел я в ожидании, не зная, прилетит ли птица: не мог я скрытно пробраться в засидку — она лицезрела меня. И вот недалеко раздался торжествующий вопль кречета, запищали, поднялись со собственных мест в гнезде птенцы, я застыл, опасаясь пошевелиться и ненароком выдать себя. Но время текло, а птица не появлялась, стали было улечся и птенцы, как вдруг что-то пронеслось понизу, и уж вот белоснежный кречет застыл на гнезде — быстро и внезапно. Птица вся в напряжении, перья подобраны, глазом косит на засидку, того и гляди слетит. А до чего красива! Грудь и брюки белоснежные, по спине резкие темные пестрины и по черному перу в окончаниях крыла. Здесь я сообразил, что держать на руке такую птицу было в удовлетворенность даже царю.

Птенцы раскричались, тянутся к ней, а самка вдруг улетела. В отчаянии я отшвырнул фотоаппарат и улегся на настил. Решил — не вышло дело: рассмотрела она меня под ворохом брезента и больше уже не прилетит. А означает, и не получится снять ее. Но минут 5 спустя мне показалось, что в пискливом клике птенцов как будто появились новые ноты. Не так они орали, как ранее. Привстал, прильнул к окошку, а Урун Кири уже на гнезде, птенцов кормит. В когтях кулика держит, кусок мяса оторвет, а птенцы надрываются и раскрытые клювики к ней тянут — чей поближе всех, в тот корм и положит. Целых тринадцать минут, не жалея пленки, снимал я в тот раз.

За 6 часов моих наблюдений Урун Кири четыре раза к птенцам прилетала: 4 куликов принесла, и все различные. Куликов ей, как позже я узнал, доставлял самец — «кречатий чёлиг». Так в старину его сокольники называли. Размерами он меньше самки, но, пока птенцы малы, он для их корм добывает. Прилетит из тундры с добычей, прокричит гнусаво, но к гнезду не подлетает. Самка снимается с места и с кликом к нему летит. Совместно они на кочку приземляются, здесь и происходит передача добычи.

Денек за деньком провожу я в засидке. В избушку прихожу только спать. Поутру встаю и тихо, чтоб не разбудить егерей, выбираюсь наружу. «Как на работу, — ворчит спросонья Дьячков. — Хотя бы чайку попил». Но мне хватает в эти деньки и стакана прохладной воды. По дороге я срываю несколько растений родиолы розовой — «золотого корня», возрастающего в этих местах, жую их, как обучил егерь, и сил лежать в засидке до вечера хватает.

Засидка, в какой я коротаю время, припоминает со стороны ласточкино гнездо и саклю горца сразу. Она поставлена на дощатом настиле, который задерживают колья, вбитые в расщелины горы на высоте четырехэтажного дома. Отсюда раскрывается вид на ровненькую как стол, усыпанную бессчетными протоками и озерами приколымскую рыжеватую тундру. Все это фактически устье Колымы. Вдалеке показывается полуостров, который подымается средь волн Восточно-Сибирского моря.

На обратной горе обрыва отлично просматривается ниша, где на куче ветвей живут четыре белоснежных птенца. Они еще покрыты пухом, но мама уже оставляет их. Прилетает греть только ночкой, ну и то в облачную погоду. На меня она уже не направляет внимания. Отсняв несколько пленок, я иногда затрудняюсь, что все-таки еще снимать? Но вот в один прекрасный момент вышло нечто для меня внезапное. Урун Кири принесла, как обычно, кулика, скормила его птенцам, а все они кричат, по лотку в гнезде бродят, не успокаиваются. Под вечер, когда облака снова затянули небо и погода начала портиться, прилетела Урун Кири, а в лапах у нее уже не кулик, а маленькая утка. Кормежка на этот раз затянулась. Практически 30 минут находилась самка в гнезде. Птенцы наелись, от корма отворачиваются, отдыхать желают, а Урун Кири все куски навязчиво предлагает. Держит в клюве, сама не ест, покрикивает, не раскрывая клюва, да требовательно, как будто лает. И птенцы нехотя, но утку подъедают.

И здесь вдруг на гору 2-ая белоснежная птица села. От удивления я даже про фотоаппарат запамятовал. Не было еще такового, чтоб сокол на гнездо прилетал. А челиг — это был он — не дождался самки и сам к гнезду с добычей явился. Всего секунд 30 на горе посидел и вкупе с куликом улетел. В жизни белоснежных кречетов наступил новый шаг: к добыванию корма для птенцов подключилась и самка. Предки сейчас вдвоем будут добывать еду, и птенцы начнут расти не по денькам, а по часам.

На последующий денек утром разыгрался штормовой ветер. Я чуть добрел до ниши в горе. Тут было поспокойнее. Забрался в засидку, но вот уже четыре часа прошло, а Урун Кири у гнезда не появлялась. Птенцы ведут себя на удивление тихо. Дремлют, никогда не пискнули. Видно, не напрасно вчера их так усиленно мама кормила. Знала, что погода испортится, а при таком ветре орлам, по всей вероятности, тяжело охотиться. Все живое в эту пору затаивается, птицы в небо не подымаются.

А ветер все креп. В тундре, поди, валил с ног, ну и тут даже под защитой гор периодически так палатку сотрясал, что я побаивался, вроде бы камешки не посыпались на меня сверху. Брезент от их не выручит.

Осторожно выбираюсь, начинаю спуск по склону. И вдруг слышу сзади хлесткий щелчок. Одномоментно оборачиваюсь — и впору. Описывая дугу, летит на меня солидный камень. Скачком ухожу в сторону, прижимаюсь к горе под гнездом. Камень проносится рядом, ударяет в склон. Попади он в спину, не писать бы никогда мне этих строк. Но фортуна, пришедшая, когда я увидел розовую чайку, видимо, еще меня не покидает. Не размышляя, тороплюсь покинуть опасное место.

От ударов камня вниз съехала, подняв скопление пыли, каменная осыпь. Когда оседает пыль, вижу в небе свою Урун Кири. Сходу явилась на грохот и шум! Видимо, все эти часы была кое-где недалеко. До чего же сейчас она хороша! Перья растянулись, к телу прилегли. Крылья сузились, по-соколиному вспять заломлены. Парит. С ветром как будто играет. Прекрасен белоснежный кречет на сильном ветру!

Но Урун Кири красоваться на ветру передо мной длительно не возжелала. Огляделась сверху, решила, что беспокоиться нечего, и, скользнув на крыло, быстро унеслась прочь. Я не поленился, поднялся по склону и увидел, как опустилась она в распадке на бугорок, устроившись в затишье. Вся на виду, отлично видна издалече на желтизне прошлогодней травки. Кого ей страшиться! Нет у этой птицы тут противников. А я, закрываясь рукою от ветра, побрел к избушке егерей, размышляя о том, что вот и еще одна моя мечта сбылась. Свидание с белоснежным кречетом состоялось, но означает ли это, что не потянет меня больше в северную тундру, на полярные льды, где часто приходится ходить с угрозой рядом, я пока не знал. Тогда, согнувшись в три смерти, пробираясь через ветровой заслон, я задумывался о том, что, видимо, никогда не смогу разлюбить этой специфичной, одичавшей и нетронутой природы Севера…

Лебеди жили на большенном мелководном озере у северной оконечности Едомы. Это были так именуемые малые лебеди. Они и по правде чуток гораздо меньше лебедей-шипунов, что привыкли мы созидать в парках. Может быть, не настолько экзотичны и красивы, но северную тундру они декорируют и воскрешают. В тихий денек, даже сидя в избушке, мы повсевременно слышали их похожие на удар гонга голоса и тяжелое шлепанье крыльев по воде. Птицы взмывали, сворами перелетали на озера по другую сторону Едомы, а к вечеру ворачивались. Деньком они предпочитали держаться в далеком углу озера, а чуть солнце опускалось к горизонту, белоснежные птицы с темными клювами приплывали на илистый сберегал ближе к избушке. Тут чистили перышки, охорашивались.

— Пойдем посчитаем, — предложил мне в один прекрасный момент егерь. — К ночи они доверчивее становятся, близко подпускают.

До озера было километра полтора. На ровненькой как стол тундре не спрячешься. Не скрываясь, мы двинулись к птицам кратчайшей дорогой.

Лебеди по мере того, как мы приближались, опускались на воду, нерасторопно отплывали, а мы переходили лагуны и шли за ними в сапогах по воде, как пастухи.

Птицы эти, как и многие другие, занесены в Красноватую книжку. Численность их сокращается в главном сначала из-за освоения тундры, роста населения. И как было не вспомнить хорошим словом всех тех, кто приложил усилия для сотворения этого заказника в Колымо-Алазейском междуречье! Выступая на X Всесоюзном симпозиуме «Био трудности Севера» в Магадане, Андреев с присущей ему основательностью подтвердил своевременность сотворения этого заказника. Ведь рядом вырастает большой поселок Черский, моторные лодки, снегоходы существенно расширяют зону деятельности живущего тут населения. А такие изумительные места всего только в нескольких часах езды от этого поселка. Тут отыскали пристанище белоснежные журавли, розовые чайки, полярные совы, сапсаны, кречеты, огромное количество перелетных птиц дальневосточного региона и вот — малые лебеди.

— Двести, — вслух подсчитывал и все никак не мог сосчитать егерь. — Да в другой стае столько же. Означает, что-то около четырехсот. Какая-то часть улетела. И не малая. Пусть 5 сотен. Нет, не пропали наши труды даром. Считай, все птицы, которых охраняли в прошедшем году, назад возвратились. Ранее такового не было. Видно, полюбили они наши места. Ну и пусть летят. Должно же быть у таких красавчиков пристанище, где их не трогают, где не грохочут выстрелы ружей.

Далековато за полночь мы возвратились в избушку. Горячо горела печурка. Стоял на столе жаркий чайник. Смачно пахла заварка, в которую для аромата опустили несколько растений «золотого корня». Егерь включил собственный японский магнитофон.

— Давай послушаем музыку. Мою возлюбленную, — произнес он, — что сам записал.

И в полутемной избе внезапно зазвучала отлично знакомая и забытая мелодия. «На зака-ате прогуливается па-арень около дома моего, — величественно и озорно выводил дамский глас, — Поморга-ает мне глаза-ами и не произнесет ничего. И кто его знает, чего он моргает, чего он моргает, чего он моргает…»

— Вот это песни, — вздохнул Дьячков. — Истинные.

И так комфортно сходу стало в этой темноватой избушке, что я ощутил себя как дома. Все позабылось. И что стоит она на краю света, практически на берегу океана, где на сотки км вокруг нет ни души. И как ни люб этот край, скоро придется отсюда уезжать. Мы пили чай, слушали песни, а в голове моей уже рождались планы: нужно бы обязательно приехать сюда весной, когда лежат снега и кречеты ослепительно белы и быстры, когда прилетают 1-ые лебеди, которые опускаются на озера средь белизны снегов. До чего же тогда неплохи эти птицы…

Не так издавна я получил письмо из Черского. «Зима в этом году выдалась свирепая, — докладывал Феликс Панте-леймонович. — Морозы держались 40 — 40 5. При ветре, считай, практически шестьдесят. Песцов ловилось не достаточно. Неурожайным выдался год. Ожидается, будет много медведей, росомах, куропаток. По приметам, лето обещает быть горячим. Так что приезжайте, поедем совместно на Едому охранять лебедей…» Я думаю. Может, и по правде поехать? Все кажется, что чего-то я там недоглядел. А вероятнее всего просто тянут меня эти северные дали.

Добавить комментарий