TwitterFacebookPinterestGoogle+

«В плену Арала» П. Нормантас. Часть 2

Стал ихтиофагом
Сейчас 4 апреля. Одиннадцатый денек голодовки. Подготовка к охоте кончилась, но организм обессилен. Слабею с каждым часом.
Сейчас я должен добыть рыбу. Чуть увидел стаю рыб, как не стал ощущать холод. Шерстяные трикотажные брюки и свитер малость задерживали согретую телом воду, но дрожу я страшно. Ружье прыгает в руках, как пулемет. Маленькие рыбешки суетятся вокруг. Вот похожие на наших красноперок красноглазые белобокие рыбы — усачи. Они то прячутся в зарослях камыша, то выплывают на чистую воду. Ершики вертятся у самой маски, грозно крутят хвостиками, подняв колющиеся спинные плавники. Но резвиться с рыбьим молодняком недосуг. Где же достойные меня истинные рыбы? Ага!.. Вот из зарослей вылезает трехкилограммовый сазан. Нужно неприметно подкрасться… Очень тяжело унять дрожь. Выстрел. Мимо… Сазан кидается на лево, со дна подымается ил. Прямиком через камыши я спешу на сберегал. Добыть ничего не удалось, но настроение красивое. Сейчас я твердо знаю — сейчас у меня будет рыба!
Длительно греюсь у костра и бегаю вокруг него, сушу одежку. И опять в воду. Но на этот раз я надел на себя все, что у меня было. Нейлоновая куртка создавала положительную плавучесть: не сумел погрузиться под воду. Пришлось наложить песку во все кармашки.
Большущий сазан бодро плывет впереди. Я догоняю его. Вот он оборотился боком. Этого-то мне и нужно. Стрела пронзает его насквозь: 30 атмосфер не шуточка! Сазан мой! Он еще бьется на деньке, вздымая тучи ила, но уже тащу его за гарпунный шнур и спешу на сберегал. Моей радости нет предела — я уцелею!
Охота спорилась. Сазаны не очень проворны и не очень пугливы. Лещи поосмотрительнее. Они только высунутся из водных растений — и здесь же вспять. Холод не позволяет терпеливо отслеживать их. Вобщем, удается подстрелить и несколько лещей. Усачи обожают огромную глубину и обычно держатся у самого дна, всегда что-то щупая своими маленькими усиками. А где же сомы?
Ем я одну рыбу, прямо ихтиофаг — пожиратель рыб. Так античные греки называли представителей племен, обитавших у Красноватого моря. Рыбные блюда у меня 4 видов: рыба вареная, жареная на вертеле, на камне и сушеная. Рыба хороша даже без специй. Еще пока не началась реальная жара, соли мне не добыть. Поступаю так. В яму помещаю капроновый лоскуток, наливаю морской воды и жду, пока она незначительно выпарится. Позже окунаю в нее кусочки рыбы.
Жизнь воспринимает какие-то определенные очертания. Я занят утром до вечера. Умопомрачительно вынослив организм человека! Я чуть не замерзаю, но не болею. Сначала страшился пневмании и ушей, плеврита, гриппа, но никогда даже не кашлянул. Правда, я завладел искусством дрожания. Дрожь — это мышечная работа, во время которой выделяется дополнительная термическая энергия. Пульс становится пореже. Когда лежу бездвижно, насчитываю меньше 50 ударов сердца за минуту. Обычно у меня было на 10 больше. Белков и жиров хватает.
Силы, в общем, восстановлены. Кажется, я даже вошел в мало-мальски спортивную форму. Но без сахара, хлеба, картошки вес продолжает падать.

Полуостров в огне

Днем 10 апреля, я, как обычно, охочусь в тростниках у берега. Вдруг даже через дыхательную трубку ощутил запах гари. Поднимаю голову — дым. Спешно возвращаюсь на сберегал. Полуостров в огне! Пылает даже торчащий из воды тростник. Разумеется, ветер разнес по острову угли костра. Прошлогодняя травка и тростник сухи, как порох. Огнь цвета кипящей меди. С ревом и треском пламенная лавина движется по острову, высоко в небо подымается темный дым. Вот, думаю, теперь-то уж в Тайлакджегане увидят дым и приплывут поглядеть, что тут стряслось. Как там моя кибитка? Благо, что документы зарыты в песок. Я бегу побережьем, обгоняя огнь.
Полуостров выгорел за час. Иду по пепелищу к собственному домику. Самое печальное зрелище — обгоревшие ежики. Я не подозревал, что они тут обитают. Бедолагам бежать было некуда. Я оглядываю горизонт: как обычно, пусто.
На полуострове не осталось даже веточки для растопки. Пора убираться отсюда. До последующего огромного острова около 700 метров — доплыву ли?
…Поначалу перестаю ощущать ноги. Они каменеют. Все маленькие мышцы застыли, сосуды сжались. Холод ледяной рукою хватает за гортань. Начались спазмы дыхательных путей. Я задыхаюсь…
…Но ужас, как и злоба, увеличивает содержание адреналина, а тот, в свою очередь, провоцирует некие физиологические и психические процессы. Скапливаются припасы гликогена, и физическая выносливость возрастает. Как я ужаснулся, от сонливости не осталось и следа. В голове мерцает идея, что, если через несколько секунд не получится вернуть дыхание, мне конец. Переворачиваюсь на спину и разрываю верхние пуговицы одежки. Делаю глубочайший вдох. Медлительно подгребая ногами и одной рукою, другой поглаживаю гортань. Мускулы как бы не отвердели, и это успокаивает. Видимо, намокшая одежка сдавила шейку. Я натолкнулся на маленькую доску и с ее помощью плыву далее. Коченею больше, но возникает уверенность, что не пропаду и сейчас.

На Беличьем полуострове

Образность казахской топонимики передалась и мне. Этот полуостров еще больше — около 6 км. Его я прозвал Беличьим. Не знаю, как слово «белка» по-казахски, но собственной формой он припоминает разостланную шкурку сибирской белки.
Растительный и животный мир тут богаче, чем па первом полуострове. Как я выбрался на сберегал, из-под ног выпорхнула и полетела на бреющем полете над кустиками парочка фазанов. На южных склонах маленьких дюн уже показываются побеги зелени. Возникает противная идея: скоро вылезут из нор змеи и скорпионы. Где-то густые, колющиеся, переплетенные травками, непролазные кустики. Это тугайные (приречные) тропические заросли. Ветвей для костра навалом. Кибитку леплю на правой «ноге» Белки, поближе к Тайлакджегану.
У этого острова линия берега разнообразнее. Тут нет тростника, только слои извести, глины. Огромное количество непуганой рыбы. Она уплывает, только когда протягиваешь к ней руку. Я оглядываю черные ямы и загадочные ущелья. Вот черный силуэт показался из-под вертикального обрыва и медлительно движется у дна наискось от моего пути. Тень размером с меня. Видны белоснежные полумесяцем губки. Я отмериваю от их около 40 см — и… Но здесь я пошевелил мозгами, что не привязан! Таковой сомина может вырвать из рук ружье… Хорошо, ведь таковой случай бывает раз в жизни. Спускаю курок. Моя рука практически вывернута из суставов. Но к этому я готов. Скользкое тело проносится мимо меня, два раза задев лицо и сорвав маску с трубкой. Найду позже! Сом бьется, как будто заарканенный мустанг. От поднявшегося со дна ила вода мутнеет. Раза два поднимаюсь на поверхность, чтоб глотнуть воздуха. В конце концов рыбина успокаивается, и я поворачиваю к берегу. Убежденности, что сом не сорвется, еще как бы нет. Но все таки вылезаю на сберегал. Стрела погнута, язычок тоже еле держится. Выстрел хороший — стрела у самой головной кости; попади я в животик — сом издавна бы сорвался. Прикидываю, что в соме более четверти центнера. Гора мяса! Оптика маски наращивает в воде все предметы на третья часть, потому сом и показался гигантом.
Сомятину я готовлю по-туркменски. Для этого нужен тандыр — земельная печь с узеньким гортанью, схожая на чайник. Воздух попадает туда по боковому каналу вроде как через носик чайника. Угли на деньке. От их умеренно разогреваются стены. Я леплю к ним кусочки сомятины величиной с кулак. И без приправ выходит достаточно смачное «жаркое».
Из кожи сома я делаю зеноц. На Памире их делают из козьих либо овечьих шкур. Если зеноц надуть, его можно использовать как плавучее средство при переправе. В ущелье Вартанг в Таджикистане мне довелось следить и соревнования по плаванию с зеноцами.
Последующий сом был кг на 12. Он взмутил воду и сорвался. Я отыскал его позднее: он лежал на деньке брюхом ввысь, в боку сияла большая рана. Большие рыбы практически всегда срываются, если только не попадаешь стрелой меж костей либо больших хрящей. В тот же денек лицезрел сома — истинное чудище: длиной около 3 метров с большой сплюснутой головой, усы шириной с карандаш, а вот глаза с пуговичку. Стрелять в такового значило бы распрощаться с ружьем.
Золоточешуйного сазана либо серебряного усача выглядеть не неувязка. А вот сомы отлеживаются в черных ямах либо пещерах, увидеть их удается только при умеренном море, когда ил оседает на дно. Я добыл еще несколько сомов.

Грибные злоключения

Весна в Средней Азии начинается бурно. Подул «афганец» — сильный теплый южный ветер из пустынь Афганистана,- и все оживилось, зазеленело, расцвело. «Афганец» поднимает в пустынях песочные бури и штормы на Арале. Вода мутнеет. Но это не неудача: у меня большой припас сушеной рыбы. Любопытно следить за просыпанием природы. Из веточек саксаула тянутся нежные зеленоватые стебельки с почками. Это и есть листья растения, других у него не бывает. Этими почками питаются верблюды, овцы, сайгаки.
Прилетают пеликаны и кормораны. Аральские пеликаны — короткохвостые птицы светло-розовой расцветки. Они сразу принялись вить гнезда в камышовых зарослях. Любопытно, каковы их яичка?.. Я не подозревал, что пеликаны не могут нырять и потому рыбачат в маленьких местах, бродя по воде. Задрав ввысь клюв, они заталкивают рыбу в свои именитые мешки. Зато кормораны ныряют потрясающе. Темные, длинноклювые, они прилетают на полуостров только поохотиться. Гнезда вьют кое-где в горах.
На полуострове появились грибы. Понюхал, пожевал, отважился сварить. После осточертевшей рыбы это блюдо показалось потрясающим. Но к вечеру они дали о для себя знать. Нарушилась функция мочевого пузыря. К счастью, съел я этих грибов малость. Через день все прошло. Снова подтвердилось правило — не ешь незнакомых грибов! Это происшествие принудило проанализировать собственный рацион. Я вспомнил о французском докторе Алене Бомбаре, создателе книжки «За бортом по собственной воле». Два месяца он питался рыбой и планктоном. После собственного путешествия через Атлантику длительно лежал в поликлинике — вылечивал позвоночник. И только поэтому, что организму не хватало кальция. Он выкидывал рыбьи кости. Вспомнив этот менторский пример, я уже не кидал их в костер, а размалывал на камне и съедал совместно с рыбой.

Ностальгия

Вешнее буйство природы действует на психику, в особенности когда дует западный ветер. На уровне мыслей прослеживаю его маршрут: Атлантика — Средиземное море — Темное море — Кавказ — Каспийское море — плоскогорье Устюрт — Арал. Эти ветры проносятся и над Прибалтикой. А тут они обсыхают, становятся жаркими.
Вечерних сумерек практически что нет. Ночь начинается сходу после захода солнца. Небо темное, звезды очень калоритные. Временами пролетают искусственные спутники. Вспоминаю узбекского астролога XV века Улугбека. Он выстроил неподалеку от Самарканда обсерваторию и сложил из мраморных плит огромный секстант — поперечником 40 метров.
Ясный вешний воздух позволяет следить за небесными телами беспрепятственно. Каждый вечер, лежа па спине у тлеющего костра, я изучаю астрономию. Неудача, что нет атласа звезд. Ведь они тут размещены чуть по другому, чем над Прибалтикой.
…Прошел месяц. Самые трудные деньки сзади. С каждым деньком теплеют воздух, вода, богатеет природа, и все сложнее выносить одиночество. Я начинаю говорить сам с собой. Как Дерсу Узала, беседую с птицами, рыбами. Практически повсевременно насвистываю какой-либо мотив.
Сейчас должно быть 1 Мая. Праздничек. Температура воздуха, наверняка, градусов 25; воды — вполовину меньше. Не работаю, другими словами не охочусь. Стараюсь чем-нибудь варьировать жизнь. К примеру, почему бы не организовать сдачу норм ГТО? Я отмеряю дистанции и расчищаю секторы. На старт забега на 60 метров приношу 2-ух черепах и ежа. Как досадно бы это не звучало, после команды «марш» мои конкуренты уползли в заросли саксаула… Я же сдаю все нормативы собственной возрастной группы на «отлично». Правда, главный арбитр — я сам.
Жалко, что нечем украсить торжественный «стол». Хотя бы лепешка да щепотка чаю…

Чем же не Робинзон?

Послеобеденное солнце начинает набирать силу. Нереально ходить по песку с босыми ногами — жжет подошвы. Я загорел до шоколадного цвета. Вода, соль и солнце высушили кожу, она трескается, шелушится. Приходится натирать кусочками жареной рыбы. Помогает не ужаснее крема, только запах… Когда кожа становится очень грязной, мою ее пеплом саксаула. В нем много поташа — карбоната калия, его моющие характеристики не уступают мылу. Сам Робинзон Крузо завидовал бы мне.
Вода не только лишь греется, да и становится более соленой. Мелкие листики саксаула утопают в серебристой росе. Эврика! Это должна быть пресная вода! Положив кусочек целофана, я стряхиваю с кустиков росу. Делаю глоток и… скрючиваюсь, как паралитик. Роса, оказывается, солонее морской воды. Здесь же солончаки! Видимо, корешки саксаула высасывают из земли соль, потому его древесная порода такая томная.

Змеи

Возникновение черепах оказалось неожиданностью. Еще вчера не было ни одной, а сейчас целое стадо ползет меж кустиками, щиплют траву беззубыми ртами. Одни наимельчайшие, со спичечный коробок, другие — с добрую буханку. Пробую черепашье мясо. Жарю его в тандыре, но без приправы оно не ахти какой деликатес. Рыба куда вкуснее. Яичка чаек тоже хвалить не стану.
Предстоит встреча со змеями. Хожу по острову в кедах и шерстяных носках. Речники ведали, что на один квадратный метр тут приходится по змее. Преомнажают, естественно. Ночами слышен мышиный писк. А позже раздаются шипящие звуки, как будто капли падают на жаркий пепел костра. Вдруг доносится резкий предсмертный писк. Это эфа изловила мышь. Эфы очень ядовиты. Но охотятся они только ночкой, а деньком дремлют, зарывшись в песок. Зато змей-стрелок я повстречал много, они более метра, с 4-мя продольными полосами. Вот одна подняла голову над бугром, выгнула шейку и начала водить ею из стороны в сторону. Там бегала ящерица. Вдруг одномоментно, как стрела, змея кинулась на жертву и опуталась вокруг нее. Стрелка сразу душит и кусает. Время от времени эти змеи висят на ветках саксаула; сверху лучше высматривать добычу. Экология местной жизни ординарна: насекомые питаются пыльцой и соками растений, ящерицы — насекомыми, змеи — ящерицами, змеями — ежы. Еж — хан!

На сберегал

По карте я составил ориентировочный маршрут возвращения. Он пролегал через 16 островов. О расстоянии меж ними уже говорилось — около 22 км по воде. Она еще не совершенно согрелась — градусов 15. Но змеи, растущая соленость воды, одиночество принуждают торопиться. Полтора месяца в плену.
Из 3-х сомовых шкур изготовляю плотик-зеноц. Набиваю его сушеной рыбой, нагружаю одежкой, «посудой» и ружьем. Резиновый мешочек с документами вешаю на шейку. Узенькие проливы, до 700 метров, проплываю раздевшись — так легче. Широкие, в 2-3 километра,- в трикотажных брюках и свитере — так теплее. Если проливы меж островами узенькие, за денек преодолеваю два-три.
Чем поближе к берегу, тем солонее вода. Мучит жажда, теряется аппетит. На одном из огромных проливов на меня обвалился шквал, и волны разбили плотик. Пошли на дно ружье, башмаки и посуда. На десятый денек плавания — вечерком 18 мая — я выкарабкался на сберегал. Последние полкилометра пришлось практически пройти. Было мелко, но ила по гортань, и я жутко исстрадался. Выкарабкался на сберегал с головы до ног покрытый засохшей грязюкой, как болотный черт. Верблюжья колючка колола ноги, пришлось обрезать ласты и сделать из их калоши. Жутко истязала жажда. По карте до поселка Шейк-амин было около 130 км. Это три денька пути.
Грузовик довез меня до Шейк-амина, оттуда я добрался до Кунграда. На вокзале увидел весы. Взвесился. Ровно 71 килограмм в одежке, а было 86. .
Полтора месяца я изнывал от холода, голода и одиночества. Заскучал по людям, цивилизации. Но место собственного плена оставлял со светлым чувством. Я не проиграл, а получил неплохую закалку, научился адаптироваться к самым неблагоприятным условиям. На память об Арале у меня остался полукилограммовый камень. Собственной формой и цветом он похож на голову змеи. Розовые, темные и белоснежные точки на сероватом фоне напоминают яичка чаек, слои извести и глины, дно Арала и темные спины сомов.
Попутешествуем еще!

Добавить комментарий