TwitterFacebookPinterestGoogle+

Старые друзья

К Долгому озеру все поближе и поближе подходила осень. На осине, что прикрывала своими ветвями наш домик, стали появляться желтоватые листья. На озере уже отцвели белоснежные лилии, вызрели и приготовились распушиться на осеннем ветру карие шишечки камыша-рогоза. Ночи загустели, стали темными, ночами над озером зажигались сейчас калоритные близкие звезды и подымалась большая белоснежная луна, предвещая своим незапятнанным, пылающим светом ночной холод и слепой туман осеннего утра.

Этот туман подымался над озером еще с вечера, неслышными, мутными струями тек с берега к воде и затягивал к ночи всю воду. Звезды и луна, заглядывая сверху в ночное озеро и не добираясь до воды через туман, подсвечивали, подкрашивали полотно тумана небесным прохладным светом, и каждый раз, смотря на ночное озеро, затянутое серебристой пеленой, представлял я для себя, что на данный момент я не в лесу, не около избушки, а кое-где очень высоко, над тучами, где царит нескончаемый холод.

В один прекрасный момент в такую «заоблачную» прохладную ночь и услышал я с той стороны озера дальний призывный вой. Вопила волчица, вопила длительно, пронзительно. От этого воя, как от сырого холода, по спине пробегали колющиеся мурашки. Буран, разобрав за лесом чужой глас, тоже насторожился и длительно не уходил домой. Волчица 1-ый раз объявила о начале осеннего сбора волчьей своры.

Еще совершенно не так давно, когда сероватые охотники держались собственных хозяйств, скрывали от тайги то место, где было их логово, я мог все-же возлагать, что ни волк, ни волчица не станут объявлять мне открытую войну, не станут охотиться за моей собакой, то сейчас, когда волчата выросли и близилось время осенних походов, веровать волкам я не мог.

На последующий денек я принялся собирать свои вещи — я желал в самое последнее время бросить глухое озеро и перебраться в лесную деревушку, подальше от волков. Мне предстояло еще высушить и убрать лодку, чтоб хрупкая осиновая посудинка не подгнила, дожила до будущего года: кто знает, может быть, эта лодчонка еще кому-нибудь и понадобится. Собирался я последний раз обойти берега озера, поглядеть, как и что сейчас, к озари, на этих берегах, но все мои планы пришлось запамятовать и срочно покинуть избушку после ночного визита волков.

Волки заявились к самой избушке. Я не спал, услышал по ту сторону окна шорохи на тропе и при свете луны через дверную щель рассмотрел животных. Они посиживали вокруг нашего домика и чего-то ожидали. Волки подошли так неслышно, что Буран даже не пробудился, не учуял наших противников.

Естественно, я мог открыть дверь и распугать животных. Они бы убежали — ну и какой зверек станет очень длительно разъясняться с человеком… Но теперь мне представлялся случай не только лишь попугать сероватых охотников, да и строго предупредить их. На цыпочках добрался я до стенки, где висело мое ружье, на ощупь нашел в патронташе и вынул оттуда два патрона с маленькой дробью. Буран в это время пробудился, натянул поводок и рыкнул.

С того времени как за озером раздалась ночная песня волчицы, я стал привязывать собаку на цепь. Буран сходу сообразил, что его свободным походам тут на озере пришел конец, смирился с ошейником и с цепью и покорливо лежал в собственном углу на мягенькой сенной подстилке. На данный момент он что-то услышал за дверцей, вскочил, натянул цепь и глухо и зло зарычал.

Нет, волки и не задумывались разбегаться. Они как и раньше посиживали вокруг избушки бездвижно, как изваяние. Я возвратился к двери с ружьем в руках, взвел оба курка и осторожно приоткрыл дверь. Волки посиживали на месте. Я сделал шаг вперед, приподнял стволы ружья и спустил курок.

Гром выстрела раскатился над ночной тайгой. Ночное таежное эхо еще не отпустило грохот ружья, еще несло его над озером, а волков на тропе около избушки уже не было. Я спустил 2-ой курок, и вослед сероватым охотникам прогремел в лесу очередной громовой выстрел.

С утра я собрал все вещи и за дважды перенес их с Долгого озера в лесную деревушку, где в прошедшем году жил совместно с пастухами.

Деревушка после глухой, черной тайги показалась мне приветливой, светлой — старенькые поля и покосы отодвигали тут лес в сторону, а огромное открытое озеро с низкими незапятнанными берегами делало владения человека еще обширнее и просторнее. Поля, лесные покосы, старенькые вырубки — все было мне тут знакомо но прошлому году, и я практически сходу, как возвратился сюда с Долгого озера, отправился в лес на свидание со старенькыми местами, на поиски старенькых друзей.

Лесная деревушка и окружающие ее места понемногу забывали людей. Два года не дымились тут печные трубы, не скрипели колеса телег. Правда, в том году в этих местах паслись телушки, а в деревне жили пастухи, да и телушки и пастухи были тут уже гостями, жили в деревне недолго, ушли из леса еще сначала сентября, а в этом году назад не возвратились…

Еще в прошедшем году под окнами наших домов верещали ласточки-касаточки. На данный момент ласточек не было. Пора осеннего перелета еще не наступила — птицам рано было покидать родные места и уходить от зимы. Но ласточек-касаточек я так и не нашел сейчас в пустой лесной деревушке — люди покинули эти места, и птицы не стали больше сюда прилетать.

Пропали из деревни и скворцы. Не увидел я сходу и ворон. Но зато все поближе и поближе подходили к озеру и к старенькым пустым домам коренные обитатели тайги. На задах собственного дома увидел я следы лисы, к вечеру первого денька Буран нашел около деревни куницу и с лаем длительно гнал ее по болотной чистине. Л там, где в прошедшем году стояли у берега лодки пастухов и висели на колах-вешалах наши сети, нашел я следы медведя.

Следы показались мне знакомыми. Они тянулись к деревушке из дальнего конца озера, как раз оттуда, где в прошедшем году обитал Дурной медведь. В этот году Дурной медведь, видимо, стал расширять границы собственного хозяйства и, прознав, что на берегу озера нет людей, все почаще и почаще заглядывал в деревушку.

Следов около деревушки было много, но они все были старенькыми, давнишними. Л новых следов Дурного медведя я не нашел даже там, где в прошедшем году этот зверек бродил но малинникам, где собирал бруснику и клюкву. Его сосед, владелец Верхнего озера, угрюмый и смурной медведь по кличке Лесник как и раньше обладал собственной старенькой территорией и, видимо, не собирался никому ее уступать. А вот Дурного медведя я не повстречал ни около Долгого озера, ни у Могова болота, куда он мог перебраться в поисках ягод. К концу лета Дурной куда-то пропал.

Не повстречал я на старенькых лесных полянах и Моего Мишку. Весной он был тут, заглядывал в деревню, бродил но своим тронам еще посреди лета, а на данный момент на намять о податливом, неторопливом зверьке остались мне в лесу только его старенькые ноконы да разворошенные муравейники. Мой Мишка тоже куда-то ушел.

Л может быть, как и в прошедшем году, медведи ушли на овсы, ближе к другим деревушкам, где сеяли на лесных полянах возлюбленный медведями овес? Нет, нора овсов еще не наступила, еще не пришел сентябрь, деньком еще совершенно по-летнему варились высоко в небе огромные и пухлые кучевые облака. Нет, не овсы увели отсюда моих старенькых знакомых.

И мне было по-настоящему обидно догадываться, что медведи, как ласточки и скворцы, тоже покинули свои владения и ушли из тайги прямо за человеком. Что вело их в этой неспокойной и небезопасной дороге, что мешало им остаться тут, в тиши? А может быть, там, где жили люди, ожидало моих друзей что-то такое, чего нет в безлюдных местах?

Естественно, рядом с людьми был овес. Там были вырубки и чистины, были истинные медвежьи места. А вырубки и чистины около нашей безмноголюдной деревушки уже зарастали, затягивались лесом на очах, и под нередкой, густой порослью осины, березы, ольхи никла и задыхалась недавняя луговая травка.

Буйная, юная поросль осины и березы растянулась за два года практически до самой деревни. Казалось бы, что еще может быть лучше для тех же самых лосей, какие другие места необходимы сейчас лесным быкам и коровам, когда корм рядом, вокруг, но поубавилось почему-либо около нашей деревушки и этих животных. А ведь совершенно не так давно, когда тут жили люди, лосей было много. Они выходили к полям и покосам еще по весне, по настам. Тут, около деревни, лосихи приносили каждую весну лосят и бродили со своими телятами чуть не рядом с колхозным стадом. К зиме, когда раскрывалась охота на лосей, лесные быки и скотины обычно разбредались но тайге, но весной опять ворачивались назад, как будто зная, что охота в это время запрещена и что тут, рядом с деревней, не тронут их ни волки, ни медведи… Неуж-то эти, казалось бы, бестолковые звери-тугодумы ушли из нашего леса только поэтому, что не стало тут людей, не стало защиты от противников?

Я вспоминал свое Длительное озеро, заросший маленький залив около избушки, куда ночами выходили на кормежку лесные быки и скотины, и соглашался с лосями: «Вправду, около людей этим животным было куда спокойнее но летнему времени…» А может быть, и медведи ушли из нашего леса только поэтому, что отсюда ушли лоси, за которыми они не прочь поохотиться?..

Утратив Дурного и Мишку, шел я сейчас к лесной поляне но имени Черепово с особенной надеждой. Как хотелось тогда мне повстречать собственного Черепка, маленького, податливого медведя — медвежонка! Весной по дороге в лес я лицезрел его следы, слышал его неосмотрительные шаги за кустиками, но, поселившись в избушке на Долгом озере, так и не собрался ранее придти в гости к Черепку.

Бурана в эту дорогу с собой я не взял. Он стал совершенно взрослым зверовым псом и мог помешать вожделенной встрече. Вот в конце концов и поляна, и сосенки, и муравьиные кучи под соснами, которые повсевременно ворошил Черепок. Муравейники были на месте, трудолюбивые насекомые уже успели отстроить свои дома после нашествия медведя. Муравейники казались сейчас выше и обширнее. Вокруг их густо поднялись перезрелые, позднелетние травки. И нигде посреди этой травки не нашел я медвежьих троп.

Я длительно бродил вокруг поляны, находил следы Черепка, позже прошел по его старенькым, размытым дождиками следам далее по лесной дороге, добрался до ручейка, где заканчивались владения моего медвежонка и начиналось хозяйство медведицы Мамы, да и тут не отыскал ничего, что гласило бы о недавнешнем хозяине лесной поляны. Черепка нигде не было.

Сейчас я шел по лесной дороге к Вологодскому ручью — я спешил выяснить, бродит ли там еще Мама со своими медвежатами либо она тоже почему-либо покинула свои владения и переселилась в другие места.

Далее Вологодского ручья я не пошел, опасаясь и там, у Пашева ручья, у развалившейся охотничьей избушки, где скрывались мы с Бураном от вешнего дождика, не повстречать следов медведя, опасаясь выяснить, что и Владелец, как Черепок и Мама, покинул свое прежнее хозяйство.

А может быть, все-же повинны во всем только овсы? Может быть, овес вызрел в этом году ранее срока и ранее обыденного позвал к для себя медведей?..

Я издавна не прогуливался по лесной дороге, которая вела к таковой же маленькой, но пока не опустевшей деревушке. Этой дорогой, пожалуй, уже никто не воспользовался, упавшие в ветер ели и осины перегородили ее томными заборами, и мне пришлось чуть не всю дорогу перелезать через эти завалы. Но вот лес окончился, начались поля, на полях полосами и клиньями колосился овес. Он был еще не зрелый, местами совершенно зеленоватый. Сеяли овес в этом году поздно, и естественно, никаких медвежьих следов около лесных полей я не нашел. Но зато в деревушке услышал рассказы о медведях.

Все обитатели деревушки утверждали, что медведей в этом году развелось вокруг сильно много… «Страсть божья, а не медведи в лесу — так и ползают но ягодникам, как будто откуда разом пришли. Пожалуй, в этом году все овсы потопчут…»

К овсам, к охотничьей поре, готовились в этом году в деревушке основательно и за длительное время — лили пули, заряжали патроны и присматривали места, где положить с дерева на дерево жерди лабаза, где удобнее ожидать зверька, вышедшего к овсяному клину. Приглашали и меня пожаловать на эту охоту, но я отказался и возвратился к для себя домой. Я не мог отправиться на охоту туда, где бродят сейчас мои медведи, где бестолково шастает по болоту Дурной, где старательно обирает ягоду Мой Мишка, где еще не очень осторожно и осмотрительно выходит на дорогу мой Черепок.

Что-то происходит даже с самым конкретным охотником, когда выручает он из неудачи малого лосенка, встречает на лесной тропе медвежонка-сироту. Может быть, повинны тут глаза этих животных, наивные, ждущие… И не подымет таковой человек свое ружье в сторону знакомого животного, не спустит курок, не оборвет жизнь живого существа, которое доверчиво поглядело ему в глаза…

Если б меня волновали только эти мысли, мне было бы легче. Но ведь не только лишь я мог взять в руки ружье — моих медведей ожидали на овсах и другие охотники, не знавшие, не видевшие ранее ни Черепка, ни Моего Мишку. И снова, как и в прошедшем году, ожидал я тревожно известий оттуда, где вызревал овес.

В прошедшем году мои медведи остались целыми, возвратились назад. Но что будет в этом году?

Осины по берегам озера издавна стояли в густых осенних красках. Потемнела перед скорыми холодами еловая хвоя, и сейчас еловые острова казались томными и сумрачными. Улетели на юг журавли, на озеро прибыли с Севера темные утки. Ночами стал приходить резкий морозец, п наутро после такового морозца звонко хрустели под моими сапогами прозрачные пластинки льда.

Овес по полям издавна скосили. Медведям пора было возвратиться домой и подыскивать места для берлог, но наш лес, опустев еще в конце лета, так и не оживился в эту осень новыми медвежьими тропами. На овсах в этом году уничтожили только 1-го медведя. Означает, кто-то из моих старенькых знакомых был должен возвратиться назад, если уходил отсюда не навечно…

Я снова бродил нр тайге, встречал следы волков и лосей. Лоси к этому времени уже закончили свои осенние бои-турниры и совершенно скоро должны были собраться на зиму маленькими стадами. Я разыскал в тайге тропы Лесника — Лесник оставался на прежнем месте и перед зимой собирал на Сокольих болотах клюкву. Но те места, где не так давно бродили Дурной, Мой Мишка и Черенок, опустели. Опустела и осенняя дорога у Вологодского ручья.

Впереди была зима, меня и Бурана ожидала в зимнем лесу охота за пушным зверьком, но оставаться тут далее мне уже не хотелось — меня, как и медведей, тоже тянуло к людям и я почаще и почаще вспоминал сейчас Москву, тесноватые улочки старенького Арбата, книжные магазины, собственный десктоп у окна большой комнаты и пишущую машинку на этом столе.

В первых числах октября пошел густой снег. Снег лег глубоко и широко, но лежал недолго, пришло резкое тепло, снег сходу растаял, и я собрался выходить из леса к людям но последней осенней дороге.

После растаявшего снега и резкого тепла в лесу парило так, что я закатал рукава куртки. Осень еще не собиралась уходить и уступать свое место зиме. Наверняка, и медведи должны были знать, что осень еще постоит, а поэтому я очень возлагал надежды, что встречу по дороге свежайшие следы животных.

Вот и подъем на бугор к елям, где оканчивались когда-то владения людей и начиналось Медвежье Правительство. Тут когда-то бродил Черемок.

Вот его возлюбленная поляна с необыкновенным для светлой лесной поляны именованием — Черепово.

На краю поляны верещали в рябиннике дрозды, верещали звучно и бестолково. Завидев меня, они кинулись в кустики. Я тормознул, посмотрел им вослед и как-то внезапно поразмыслил, что с этой поляной, с этими рябинами и этими дроздами прощаюсь, наверняка, уже навечно.

У Вологодского ручья я сбросил ранец. Напился воды, отдохнул. В лесу было тихо и пусто, и только усмотрительный голосок черной лесной воды чуток пробивался ко мне через эту таежную тишину.

На Прямой дороге перед Пашевым ручьем я опять тормознул и прислушался. А что, если Владелец все-же не покинул свои места? Нет, он не был должен уйти — он был очень строг и упрям в собственной дороге. Пожалуй, он был к тому же стар, а к старости не всех уведут от прежних мест даже самые заманчивые пути. Я находил на дороге следы этого медведя. Я очень желал узреть отпечатки его лап, уяснить их навечно — ведь Владелец был тем зверьком, который первым встречал меня в лесу и «давал разрешение» продолжить путь по лесной дороге.

Мостик у Нашева ручья совершенно подгнил, концы бревен упали в воду и качались под сапогом. Я осторожно перебежал ручей и последний раз тормознул в собственной дороге. Тут, у ручья, не было рябин, не было и шумных дроздов, и только какая-то заблудшая пичуга изредка подавала тоненький голосок.

И как раз здесь чуток в стороне от дороги, где за елками была древняя развалившаяся охотничья избушка, услышал я треск-щелчок сухой ветки… «Чик-чик…»— донеслось до меня.

Я застыл, но практически здесь же услышал снова: «Чик-чик…» Владелец был на месте и, как положено всякому владельцу, провожал меня из леса домой…

А может быть, это был и не тот медведь, может быть, другой таежный владелец занял место старого зверька и сейчас, узнав о человеке, вышел к краю дороги проверить, кто я и с чем ухожу из тайги…

Добавить комментарий