TwitterFacebookPinterestGoogle+

Смутное время

Зима начиналась тяжело и длительно, приходила пару раз и каждый раз отступала. От кислого снега и поздних густых дождиков лесные дороги вспухли и стали непролазными. Я издавна собирался бросить собственный лесной домик и выйти к людям. В Москве меня ожидали дела, но выбираться из леса с грузом по тяжеленной, непролазной дороге я не решался и ожидал крепких, верных морозов, которые, по моим расчетам, вот-вот должны были придти и схватить, вымостить крепким льдом кислые, распухшие болота.

В конце концов озеро укрылось первым льдом. Лед креп с каждым деньком, но был не прозрачным, а мутным, седоватым — таковой лед изредка оставался лежать до весны. Это была верная примета того, что тепло еще возвратится, что озеро опять раскроется черной, сероватой водой,— и примета подтвердилась. Мороз снова отступил, и лед на озере растащило, разбило теплым южным ветром. И опять я ожидал, когда возвратится зима, когда уляжется сырой южный ветер и когда заместо него потянет жестоким холодком с севера, а на небе появятся, в конце концов, огромные морозные звезды истинной зимы.

Но южный ветер не затихал, сплошная мутная темнота, что висела над крышей моего дома, никак не уходила, и любая новенькая ночь, как и предыдущая, слепо и тяжело опускалась на пустую лесную деревушку. В такие ночи я длительно не спал, топил печь, записывал в ежедневник все, что осталось в памяти от недавнешних встреч в тайге, и неприятно, тревожно слышал по ту сторону окна изводящий вой ветра.

Я жил тогда в пустой лесной деревушке один. Еще совершенно не так давно рядом со мной был мой Верный, который успел к зиме подрасти. Наверняка, с собакой было бы куда проще, а может быть, и веселей. Но Верный умер, не пройдя со мной до конца все лесные дороги 1965 года. Собака захворала, у меня не было для нее никаких фармацевтических средств, и я мог только как-то успокоить, согреть собственного верного друга.

Я укладывал собаку рядом с собой на лавке у печи, укрывал ее одеялом. Днем я подымался с лавки, шел к умывальнику, на озеро за водой, за дровами, а собака, утратив в заболевания все свои силы, оставалась неподвижно лежать на месте и только по оставшейся еще привычке — не потерять владельца — чуток приметно поводила следом за мной полузакрытыми, мерклыми, догорающими очами.

Верного я похоронил неподалеку от собственного дома, как хоронят обычно собаку-друга.

В Москву я возвратился исключительно в декабре. Работа, встречи с друзьями, стопки непрочитанных журналов, что дожидались меня с самой весны,— все это сходу отодвинуло недавнешние лесные встречи. Л память о тяжеленной озари, о трудной зиме, память о собаке, оставшейся навечно там, в лесу, казалось, никогда не возвратит этим встречам их тепла, радости, а оставит только грусть и навряд ли так скоро позовет меня назад в лес.

Но в конце января я получил письмо, ординарную, бесхитростную весточку от Петра, с которым летом вкупе мы пасли на лесном пастбище телушек, ловили рыбу, пекли в российской печи хлеб. В письме говорилось о том, что в лесу по зиме был Василий, охотился, находил куницу, что с весны в лесную деревушку навряд ли вышлют сейчас стадо, так что на озере будет тихо, и что снега на данный момент настолько не мало, что в лес не пробраться сейчас, поди, и на охотничьих лыжах…

И что-то сходу поменялось во мне с этим письмом, что-то приостановило разом всю мою городскую суету, и уже в конце января я стал опять собираться назад в собственный лес.

Для чего? Что собирался находить я далее?.. Глухие таежные озера я уже отыскал. Я лицезрел н волков, н лосей. Встречался с медведями. Нашел в нашем лесу все старенькые тропы, подновил на их стрелочки и тески, что указывали путь по тайге. Всего этого мне полностью хватало, чтоб сесть за письменный стол и начать работу над книжкой. Что все-таки еще собирался я открывать себе в знакомом лесу, на берегах знакомых озер? Не знаю. Но с каждым деньком все почаще и почаще вспоминал я сейчас избушку на Долгом озере, которую нашел по озари и подправил, вспоминал лодку, которую починил и на всякий случай убрал подальше от полой воды в кустики. Я вспоминал собственный котелок, оставленный в домике на берегу лесного озера, собственный топор, свое повидавшее виды одеяло, которые тоже, наверняка, ожидали меня там, в лесу… Ночами мне снился огнь в печи, как наяву, лицезрел я во сне шнур перемета и слышал, как в глубине озера на этом шнуре тупыми толчками отзывается громадина-щука, попавшаяся на крючок.

В окно моей столичной комнаты все еще бились городские метели-сквозняки, еще приходилось опускать от мороза уши пушистой шапки.

но я уже знал, что зима уходит. Острое чувство приближающейся весны не могло меня одурачить. Это чувство обострялось, становилось тревожьней и нетерпеливей, когда слышал я по ту сторону окна первую песенку-колокольчик большой желтогрудой синички. Л позже 1-ая капель, 1-ая сосулька, 1-ая лужица на дороге, 1-ый клочок-проталина оттаявшей вешней земли и на этой дымящейся проталине 1-ые, вялые с дороги, вешние грачи.

Я уже собирал вещи, готовил снасть, снаряжал патроны, хотя и знал, что попасть в лес по весне с грузом практически нереально. Не знаю, вроде бы дожидался я отъезда, если б рядом со мной не было тогда Бурана.

Бурана я принес домой небольшим месячным щенком-кутенком. Буран был лайкой, и у него к месячному возрасту уже поднялись острые, проницательные ушки и радостным калачиком загнулся к спине хвостик-крючок. Я возился со щенком все свободное время. Носил его гулять, учил слушаться, а когда мой будущий пес прочно спал в плетенке, я старался представить, как мой Буран вырастет, как станет большой собакой и как совместно с ним мы будем умиротворенно жить на берегу Долгого озера в маленькой лесной избушке, жить рядом с таежными птицами и животными.

В дорогу мы направились только в мае. Стремительно добрались до реки Шильды, но тут, где начинался наш лес, навечно тормознули. Дороги в лес все еще не было. Шильда гудела вешним широким половодьем. В лесу в эту зиму было много снега, снег лежал в лесу длительно, но на этот снег посреди мая свалилась по-летнему жаркая жара, и за день-два эта жара высушила по деревне до пыли дорогу и разом растопила в лесу практически весь снег. Растаявший снег глубочайшей, широкой водой катил по лесным дорогам к реке, затопил все лесные болота. По таковой вешней погоде я с трудом добрался до края леса, но далее пути не отыскал.

Мне оставалось только ожидать, когда вода спадет и слушать к тому же снова рассказы-известия, принесенные из леса но настам. Насты в этом году были прочные и долгие. В апреле чуть не каждый денек пекло солнце. На солнце снег расплавлялся сверху, раскисал, но после солнца уже к вечеру объявлялся крутой мороз и схватывал раскисший снег крепкой ледяной коркой. По таковой морозной корке, но настам, в эту весну часто разъезнажимали даже на лошадях. По таким крепким настам и прогуливался в лес, в брошенную деревушку Василий.

Василий прогуливался в лес за рыбой. К этому времени в озере просыпались от зимнего сна-вялости косяки плотвы-сороги. Густые своры этих рыб еще подо льдом шли к устью ручья, готовясь в путь-дорогу на нерест. Василий разламывал пешней лед у ручья, ставил сети и ловил из-подо льда крупную, томную плотву.

Это было в апреле. Медведь к этому времени уже поднялся из берлоги, проснулся и отправился по настам на поиски корма. Василий лицезрел следы огромного медведя на Черепове — зверек на широких махах гнал по насту лося. Лось проваливался, пробивал копытами, наст, обдирал ноги о льдистую, острую кромку промерзлого снега. Медведь шел следом просто.

Наверняка, все-же догнал лося, но Василий но следам не пошел и, чем окончилась эта весенняя охота, не знал.

Лицезрел Василий следы медведя и около самой деревни. .»)тот медведь был гораздо меньше. Следы были свежайшие, и собака Василия, Копейка, ушла по этим следам в лес и длительно с лаем преследовала зверька…

Кто бы это мог быть? Кто из моих старенькых знакомых осмелился заглянуть в деревню? Кто охотился за лосем на Черепове, где обычно крутился только маленький медвежонок Черепок, который, естественно, не стал бы тягаться с лесным быком? На эти вопросы я мог ответить только там, в лесу, а не тут, на берегу разлившейся реки.

Вода в реке пошла на убыль, пошла споро, практически на очах. Я уложил в ранец все, что могло войти в него, и собрался в первую дорогу. Мне предстояло забросить в лес три таких ранца, любой из которых потянул бы на весах более 3-х пудов.

В первую дорогу Бурана я не взял. Нести на руках его было тяжело, а истязать малеханького щенка на вешних гнилостных дорогах я не желал. Бурана я оставил Петру. Он как-то приманил его в кладовую, закрыл там, а я потихоньку выкарабкался из дома и тронулся в путь.

До Менева ручья я добрался без особенных приключений и даже никогда не зачерпнул сапогом вешнюю воду. Два километра вешней дороги оставались за плечами, впереди было еще 20 с излишним км пути, но мне почему-либо верилось, что и далее меня не ожидают никакие особенные преграды, не считая кислых вешних болот. Но у Менева ручья дорога в лес приподнесла мне 1-ый сюрприз.

Узкий по летнему времени ручей на данный момент разлился. Вода приподняла бревна старенького моста и растащила их прямо за собой по ручью. Дороги на ту сторону ручья не было…

Естественно, я не думал бы, как быть: ворачиваться либо переплывать вешний ручей, и, не будь со мной томного ранца, я бы очень скоро форсировал водную преграду. Но ранец на для себя с берега на сберегал не переправишь, и пришлось мне, вооружившись топором, наводить через Менев ручей первую в этом году переправу.

Рядом с ручьем не было подходящего леса, а из худосочной, ломкой ольхи ни илота, ни моста не сделать, и я принялся разыскивать по ручью бревна, унесенные полой водой.

Бревна по течению унесло далековато. По одному я вылавливал эти бревна, плавил их ввысь по течению, собирал в плот, позже, забравшись по грудь в воду, разворачивал этот илот поперек ручья. И когда плот одним концом уперся в бугорок, оставшийся посреди полой воды от обратного берега, я в конце концов облегченно вздохнул, если так можно было именовать то, что вышло у меня заместо глубочайшего вздоха. Влажный, грязный, в одних трусах стоял я около собственного рукотворного моста с топором в руках, и этот топор конвульсивно трясся в закоченевшей руке. И все-же на ту сторону Менева ручья я перебежал победителем.

Наверняка, после нескольких часов возни с мостом и полагалось мне незначительно передохнуть, но я напрочь отказался от отдыха, посчитав, что на ходу, да еще под ранцем, я скоро избавлюсь от леденящего изнутри холода. Шел я стремительно. В лесу еще местами лежал снег, осевший, жесткий сверху, ноздреватый — зима еще оставалась в лесу по ельникам, в канавах,— а рядом со снегом, па местах повыше и посветлей, уже цвели 1-ые фиалки. Черемуха только что набирала лист и стояла как будто в зеленоватом тумане. Вокруг пели птицы, пели неумолкаемо, звучно. Я шел через туман ожившей черемухи, через нескончаемые птичьи песни и тоже негромко пел. Долгая зима, ожидание встречи с лесом остались сзади. И вот она, эта встреча. Вот он лес! Вот эта дорога, знакомая до мелочей, древняя, тяжелая, лесная дорога, которая в прошедшем году увела меня, пожалуй, навечно в тайгу…

Практически сходу за Меневым ручьем на дороге лежали следы маленькой медведицы и 2-ух маленьких медвежат. Медведица вышла на дорогу по сухой грядке и шла впереди меня в сторону Собольей пашни. След тянулся но дороге километра три. Медведица шла не спеша, обходила лужи, грязь. Медвежата топали рядом, то слева, то справа от мамы, и тоже не лезли в воду, а выбирали место посуше, и только там, где небольшому зверенышу не удавалось удержаться на скате либо на свале дороги, лицезрел я скользнувшие к луже маленькие лапки-следы будущих владельцев тайги.

Медвежья семья добралась благополучно до Собольей пашни и свернула с дороги. В том году тут я никогда не встречал медвежьего следа. Откуда взялись тут эти животные? Почему забрели к самому Меневу ручью и почему ранее, ни вчера, ни позавчера, не выходили на эту дорогу — других, прежних следов на дороге не было. Куда направились эти животные, что находили они: еду либо присматривали себе новый дом, осваивали новое хозяйство?

До Пашева ручья медвежьих следов я не повстречал. У ручья я остановился отдохнуть. Тут в прошедшем году я всегда встречал следы Владельца, тут лицезрел время от времени этого огромного срачного медведя. Владелец тоже был должен издавна подняться из берлоги, но ни старенькых, ни новых следов Владельца у Пашева ручья я не нашел. Не было знакомых мне отпечатков лап и на Прямой дороге, хотя вода с дороги уже сошла и след мог остаться на обветрившейся лесной грязищи…

К вечеру добрался я до Вологодского ручья, где когда-то в первой собственной дороге пережидал ночь у дымящегося сырого костра. Я спустился к ручью, помылся; достал из ранца хлеб, сало, сахар, а после ужина пристально оглядел всю поляну, перебежал но мосту на другую сторону ручья, прошелся по дороге и снова не нашел знакомых мне медвежьих следов. А ведь в прошедшем году тут бродила медведица с медвежатами. Я повстречался в один прекрасный момент с этой суровой мамой, практически столкнулся с ней нос к носу, но мы умиротворенно разошлись. Неуж-то и этот зверек покинул свое прежнее хозяйство и тоже куда-то ушел?

Ночевать у Вологодского ручья мне не хотелось. На тайгу опускались сейчас каждый вечер белоснежные светлые ночи, и, застань меня в пути такая ночь, я навряд ли бы заблудился в дороге. На данный момент, когда лесная деревушка и мое озеро были совершенно близко, я не мог больше откладывать встречу. Звал меня здесь же продолжить путь и тот маленький медведь-медвежонок Черепок, которого в прошедшем году угощал я рыбой и сухарями.

Неуж-то и он расстался со своим «домом» и тоже куда-то переселился?

К поляне, где встречались мы с Черепком, я подходил тихо. Оставил на дороге ранец и как будто шел на потаенное свидание, всегда останавливался и пристально слушивал вечернюю тайгу… Вот он, прошлогодний пенек, где оставлял я медведю угощения. Тут, за кустиками черемухи, я скрывался и, осторожно высматривая из кустов, следил 1-ый раз за своим будущим другом.

Нет, Черепок не покинул свою поляну, вспомнил ее после зимнего сна и возвратился в собственный «дом» — вот его следы, недавнешние, не очень огромные. Он опять вертелся у муравейников, что-то находил на краю леса. Здравствуй! Ну здравствуй, мой Черепок!

Как мне хотелось тогда остаться тут до утра, подождать и, может быть, узреть собственного старенького знакомого! Выяснит ли он меня либо нет? Не ужаснется ли?

А может, он уже так подрос и стал таким суровым, что напрочь откажется от нашей прежней полудетской дружбы и повстречает меня сердитым рыком?

Наверняка, я все-же заночевал бы на Черепове, если б здесь же на краю поляны не повстречал очередной медвежий след.

След лежал глубоко на сырой земле. Тяжкий, большой зверек стремительно перебежал дорогу на широком шаге.

Позже шаг сменился рысью, а рысь перебежала в прыжки. И практически здесь же нашел я следы лосихи.

Острые следы лосихи глубоко врезались в сырой мох — лосиха уходила от медведя, а следом за ней тянулся совершенно еще небольшой теленок. Теленок появился на свет не так давно, еще не научился быстро бегать, а сейчас ему приходилось спасаться от неприятеля.

Мелкие неловкие копытца лосенка неосмотрительно срывали на ходу мох. Наверняка, теленок к тому же спотыкался, прыгая следом за мамой. У реки под елями лежал снег, и на этом последнем снегу, как на листе бумаги карандашом, были верно нарисованы следы лосихи, следы медведя и последние следы выбившегося из сил лосенка. Перед рекой лосенок ковылял впереди мамы — лосиха, видимо, подталкивала его перед собой носом. У самой реки перед водой мама и теленок замешкались, и медведь настигнул их…

У реки на снегу осталось месиво медвежьих следов, остались пятна крови и оброненные шерстинки новорожденного лосенка. Лосиха, перескочив реку, ушла в лес. Медведь перетащил лосенка через завал и пошел куда-то вниз по реке. Далее я не стал разбирать следы.

Недавняя лесная катастрофа, прочитанная по следам, смерть несмышленыша-лосенка как будто погасили во мне всю мою вешнюю удовлетворенность. Я сходу ощутил, что утомился в дороге, и последние километры пути к лесной деревушке показались мне очень томными.

Знакомая деревушка открылась мне с холмика сходу, как будто кто-то длительно скрывал ее от меня, а позже вдруг, сжалившись нужно мной, открыл наконец занавес. Черный вечерний лес сходу отступил, и его сменили кустарник и редчайшие березки, что спускались вниз с холмика к последнему ручью на моем пути.

На данный момент за поворотом я увижу мостик через этот ручей, а там остается мне преодолеть всего каких-либо триста — четыреста метров, и я осторожно ступлю на ступень крыльца собственного дома.

Мостик через ручей выглянул за поворотом, и здесь мне показалось, что березка, стоявшая у ручья сходу за мостиком, покачивается без ветра.

Березка качнулась последний раз и застыла. Я не мог ошибиться: деревцо, видимо, кто-то задел и оно вправду только-только качалось. И здесь совершенно недалеко услышал я легкий треск сучка. Этот треск-щелчок был знаком мне, я не запамятовал его за долгую зиму, услышал этой весной 1-ый раз тут, у ручья, и точно знал, что от мостика по берегу ручья уходит на данный момент от меня медведь.

Медведь был только-только на дороге и только-только ушел в кустики. Может быть, это тот зверек, который совершенно не так давно свалил лосенка? Нет, я не страшился медведя, хотя знал, что вешний голодный медведь обычно не размещен ни к каким шуточкам; мне просто не хотелось тогда снова остро вспоминать, что те же животные, которые так податливо приняли меня в прошедшем году в лесу и казались мне самыми мирными соседями, все-же животные со собственной природой и со своими законами, и что на данный момент после берлоги, голодные, рыщут они по лесу в поисках еды, охотятся за лосями, отбивают новорожденных лосят и скупо рвут клыками сваленную добычу.

Это была правда таежной жизни. Но в прошедшем году по летнему времени, когда медведи бродили по ягодникам, эта правда не повстречалась мне, не показалась так остро, как на данный момент…

За мостиком около березки, что покачивалась у меня на очах, я увидел следы медведицы и медвежонка и незначительно успокоился, вспомнив, какими забавными и занимательными бывают мелкие медвежата.

Медвежонок, который следом за мамой только-только перебежал мою дорогу, родился в этом году, выкарабкался по весне из собственного темного зимнего жилья и 1-ый раз увидел свет денька, свет солнца.

И сейчас, семеня рядом с мамой, познавал он на каждом шагу новый себе мир.

Наверняка, этот зверь еще не знал, что у него тоже есть неприятели, что противником может быть человек таковой же, как я. Наверняка, сейчас он даже не ухватил запах человека.

О близости человека выяснила, пожалуй, только его мама, а медвежонок по-своему веровал мамы и сейчас поспешно улепетывал следом за вей подальше от небезопасного места.

Медведица и медвежонок подошли к ручью — это все я вызнал по следам, чуток выждав и чуток отпустив вперед напуганное медвежье семейство. У ручья медведица тормознула и осторожно вошла в воду. Наверняка, медвежонок был еще очень мал, чтоб без помощи других преодолеть водную преграду, и мамы пришлось переносить его через ручей, ухватив зубами за шиворот — следы медвежонка оборвались на берегу ручья, не спустились к воде и появились на другой стороне тоже не у самой воды.

Перебравшись через ручей, медведица стремительно пошла к лесу, малыш несся впереди мамы, и я то и дело лицезрел, как следы медвежонка накрывала лапа медведицы.

Семейство направилось к Могову болоту, на север, где в прошедшем году я не повстречал никогда медвежьих следов. Неуж-то эти животные обоснуются там и мне представится тогда случай познакомиться с еще одним хозяйством потаенного Медвежьего Страны?

Уже в деревне у самого собственного дома, чуть не рядом с крыльцом, повстречал я следы еще 1-го медведя. Медведь пришел в деревню оттуда, где в прошедшем году обитал наивный и покладистый медведь, которому я сходу отдал имя Мой Мишка.

Зверек обошел пустую деревню по задам, ничего увлекательного себе там не отыскал, прошел степенным шагом по улице под окнами домов, разгреб кучу рыбных отбросов, оставленных по весне Василием, и отправился назад в ту же сторону, откуда явился. Я разбирал медвежьи следы, оставшиеся в деревне, ассоциировал их со следами знакомых мне по прошлому году медведей и совершенно точно мог сказать, что на разведку в деревню приходил конкретно Мой Мишка.

Означает, ты живой, Мой Мишка. Означает, благополучно перезимовал, дождался весны и не запамятовал свои прежние владения.

Ночкой я сушил у печки одежку. В доме было сыровато и пахло после зимы мышами и некий прелью.

Я длительно топил печь, пил чай, слушал по ту сторону окна бульканье и чуфыканье тетеревов, что расположились широким вешним током прямо напротив моего дома, вспоминал всю нынешнюю дорогу по лесу и разгадывал новые загадки моих соседей по тайге, моих старенькых знакомых — бурых медведей.

Я пробовал представить для себя, как выходили медведи из берлог, как, голодные, отчаливали они на поиски еды, как забывались на это время старенькые «дома» и прежние незыблемые границы летних хозяйств. Может быть, до сего времени кое-где бродят по тайге и Владелец и Мама со своими подросшими медвежатами, разыскивая корм — возможно, потому я и не нашел их следов на старенькой лесной дороге. Но скоро медведи должны отдохнуть, откормиться — ведь совершенно скоро у их начнется гон. Что произойдет в лесу тогда?

Пожалуй, до конца собственных не всегда размеренных дней я буду держать в голове 30 мая 1966 года. 29 мая я внес в лесную деревушку собственный 2-ой ранец. По пути в лес я опять не повстречал следов Владельца, не нашел и следов Мамы — животные еще не возвратились в свои прежние владения. Ночкой я спал плохо, спешил возвратиться назад за последним ранцем. Еще только что поднялось солнце, а я уже миновал Черепово и стремительно вышагивал к Вологодскому ручью. И там, где в прошедшем году бродила знакомая мне медвежья семья, потянулись передо мной ходкие следы зверька. След был большой, но узенький, и я мог довольно точно найти, что впереди меня по дороге, кое-где совершенно неподалеку шла медведица.

Животное вышло на дорогу сходу за Череповом. След на очах затекал водой, вода была мутная; муть, поднятая медвежьей лапой, еще не успела осесть. Я прибавил шаг и на прямом отрезке дороги увидел зверька. Он, не оглядываясь и не поднимая головы от дороги, ходко шел впереди меня. Я мог бы его догнать. У меня в руках было ружье. Ружье мешало перепрыгивать через лужи, и я прижимал приклад к бедру.

Что принудило меня прибавить шаг? Не знаю… Помню только, что в каком-то тревожном тумане, на ходу, как будто по привычке, я открыл патронташ и опустил в патронник ружья томные пулевые патроны. Нет, я не собирался стрелять — меня вел вперед только энтузиазм. И даже ружье, скинутое с плеча и подхваченное правой рукою, было не для охоты: нести в руке ружье было удобнее, висевшее на плече ружье мешало стремительно идти.

Перед Вологодским ручьем я опять увидел медведицу. До нее оставалось всего метров 100, но она как и раньше не направляла на меня внимания.

Уже позже я сообразил, что это был тот гон, который я в собственных немудрых рассуждениях приравнивал к тем последним случаям, когда мирный и покладистый зверек терял голову. В дневнике от 30 мая 1966 года осталась моя маленькая запись:

«Гон медведей. Для чего-то побежал за медведицей — наверняка, хотелось ближе поглядеть. Попал в тиски. Куда-то стрелял. Водянистая кровь на дороге. Кажется, позже длительно курил. В гон на дорогах владельцем медведь…»

Позднее по следам я вернул всю картину действия. Медведица вышла на дорогу и не очень стремительно шла, оставляя за собой «жаркие» следы. Я желал догнать зверька, ближе поглядеть на него и несся следом по краю дороги, по бровке, оставшейся от тракторных саней. Я увлекся и, естественно, не вызнал заблаговременно, что на след медведицы вышел сзади меня медведь-самец. Медведь, как и медведица, шел в центре дороги, подминая, закрывая своими широкими лапами следы только-только прошедшей самки.

Знал ли зверек, идущий сзади меня, что впереди него человек? Думаю, что нет, по другому бы обошел, рыкнул либо просто бы сгреб меня лапой и в лучшем для меня случае отшвырнул бы в сторону… Но медведь не сделал этого, не слышал и не лицезрел меня до того времени, пока чуть ли не уперся носом в мою спину.

В самый последний момент я ощутил, как что-то черное и большое надвинулось на меня сзади. Я отшатнулся, со ужасу скачком взвел курки и куда-то выстрелил. А позже наступила тишь.

Я успел спустить только один курок. Ружье грохнуло с пояса, не дойдя до плеча…

Следа пули по кустикам и деревьям я не отыскал. Наверняка, поначалу я курил — там. где я спустил курок ружья, валялась пережеванная мной папироса. Папироса была не выкурена до конца, но опалена неправильной спичкой по всей бумаге — спичка в моих руках тогда дрожала. На дороге валялось несколько спичек: пожалуй, с одной спички мне не удалось прикурить.

Позже я помню все точно… Я раскрыл стволы, выбросил стреляную гильзу, опустил в патронник новый патрон и взвел оба курка… Лес молчал. Я достал новейшую папиросу, прикурил ее сходу. И оглядел дорогу. След медведя-самца был очень огромным. Рядом со мной на дороге остались отпечатки его лап. С этого места зверек кинулся в кустики, подмял их и содрал на ходу мох с упавшего дерева. Далее я не пошел. На дороге, там, где медведь стоял последний раз, я нашел кровь. Крови было не достаточно — всего одна капля, водянистая от воды, на которую она свалилась. Как эта кровь могла оказаться на дороге, когда она успела свалиться на землю: неуж-то медведь еще постоял после выстрела? А ведь, казалось, прошло всего мгновение…

Куда попала пуля? След пули я отыскал на дороге, у канавы,— от пули на дороге осталось то же самое, что остается от неразорвавшейся бомбы: затекшая водой воронка и свежайшие выбросы грязищи, только все это было куда меньше. Копаться в земле я не стал. Прояснилось, откуда взялась кровь: пуля чиркнула по боку медведя и обронила красноватую каплю сукровицы.

Если б пуля попала чуток выше, что было бы тогда? Гадать не хотелось — холодно было и без догадок.

Но медведь все-же ушел, а ведь на выстрел животные часто идут. А если этот зверек, увлеченный, занятый своими «идеями», просто испугался, не ждя встречи, и не разобрался, кто я и откуда грохот? Что все-таки, и так может быть.

После выстрела медведица не тормознула и даже не прибавила шага, она дошла до топкого болота и свернула с дороги в лес по границам болота.

О собственной оплошки я страшился кому-либо гласить. Сказал только Петру. Петро выслушал меня доверчиво и понятливо и порекомендовал пока подождать, не ходить в лес.

— В лесу на данный момент он владелец. Обожди ходить — до греха здесь недолго.

Но ожидать не хотелось. Я набил в ранец остатки собственного имущества, позвал Бурана и, попрощавшись с людьми, навечно отправился в лес. Здесь-то по дороге к деревушке я и собрал дополнительные подробности о собственном случайном выстреле.

И тогда отыскал я изжеванную папиросу, много спичек и снова осмотрел воронку от пули.

Эта пуля, всаженная в дорогу, длительно не давала мне покоя, длительно находил я себе оправдания: как это я, прошедший не одну лесную тропу, мог растеряться и в испуге схватиться за ружье? Мне было, откровенно, стыдно за себя самого, я ассоциировал себя с горе-охотниками, которые готовы стрелять в ночном лесу чуть не на каждый шорох, и ругал себя самыми последними словами.

Истязало меня и чувство вины перед животным, в сторону которого я поднял свое -ружье.

Это чувство вины, неясность обстановки в вешнем хозяйстве медведей, неизменные передвижения животных, пустые «дома», знакомые мне по прошлому году — все это и привело меня к представлению о некоем Смутном времени, неясном для меня периоде в жизни Медвежьего Страны.

Добавить комментарий