TwitterFacebookPinterestGoogle+

Глава XIX. Исчезновение солнца, или начало настоящей зимы

Последнее солнце.— Беспощадные обморожения.— Усовершенствование жировых печей.— Высохшие кости тюленей — не плохое горючее.— Спасательная партия из императорских пингвинов.— Пингвины пополняют собой наши припасы.— Горьковатая толика дневального.— Рубка мяса при помощи геологического молотка и долота.— «Духовка».— Окончательный распорядок денька.— Денек дневального.— Работа под открытым небом как и раньше неприятна.— По контрасту мы еще более ценим комфорт

Деньки стали намного короче, и хотя на теоретическом уровне солнцу следовало бы оставаться с нами до середины мая, практически мы лицезрели его последний раз 27 апреля. Разъясняется это тем, что из-за нехороший погоды мы практически не покидали пещеру, а возвышенности к северу от острова Инекспрессибл загораживали от нас северную часть горизонта.

Как и следовало ждать, май начался с сокрушительного западного ветра. Морской лед, опять образовавшийся в бухте в последние деньки апреля, унесло к горизонту. Те участники партии, которые работали под открытым небом, получили суровые обморожения. Браунинг, к примеру, в один прекрасный момент возвратился в пещеру с совсем омертвевшей белоснежной рукою и длительно растирал ее, чтоб вернуть кровообращение. Тюлени встречались так же изредка, пришлось снова уменьшить выдачу мяса, и сейчас пищевой рацион только что поддерживал в нас силы для работы. Я подсчитал, что при таких нормах питания товаров хватит до возвращения света, но нередкие обморожения свидетельствовали о том, что навряд ли мы, во всяком случае некие из нас, сумеем решать ранешней весной санные походы. Оставалось только надежды, что обморожения вызваны сочетанием мороза с сильными ветрами, а не тем, что лишения ослабили сопротивляемость организма холоду.

К началу мая нам удалось достигнуть от жировых печей наибольшей эффективности, и на этом уровне они удачно выдержали до конца зимы. До сего времени больше всего морок было из-за того, что мы никак не могли отыскать метода регулировать огнь и разжигать его без помощи веревки либо лампового фитиля. 1-ая неувязка добивалась особенного внимания — без ее решения печка не печка, и, обдумывая ее, мы сделали вывод, что нужен какой-либо пористый материал, который бы впитывал жир и горел более либо наименее ровненьким пламенем.

Я уже упоминал о том, что на берегу близ пещеры валялись во огромном количестве скелеты тюленей. Вот эти-то кости ц пришли в конце концов нам на помощь. В один прекрасный момент Кемпбелл принес несколько малеханьких высохших косточек и попробовал поменять ими веревочные фитили в лампах для чтения. Опыт оказался не в особенности удачным, но здесь Левика озарило, что осколки костей — конкретно то, что требуется для регулирования огня. Как раз на последующий денек выпало наше с ним дежурство, и мы положили несколько кусочков тюленьих ребер на дно банки из-под керосина, служившей печью. Огнь горел в сей день равномерным ясным пламенем, коптил существенно меньше обыденного и время изготовления супа сократилось приблизительно на одну третья часть. Он сварился даже очень стремительно — обед был готов заблаговременно. Это не означает, что нам не хотелось есть,— мы с огромным наслаждением убили бы его и сходу после завтрака,— но из-за этого образовался непереносимо большой перерыв меж обедом и утренней трапезой. Естественно, было совершенно несложно избежать этого в последующий раз, и новое горючее, применявшееся с этого момента повсевременно, очень облегчило обязанности кока.

Новый метод поддержания ровненького огня имел к тому же то преимущество, что если он угасал, а это, естественно, бывало, и часто, то довольно было поднести к нему зажженную лучину — и он немедля зажигался, его не приходилось раздувать. В таких случаях печка вела себя как примус, горевший некое время и задутый сквозняком. От раскалившихся костей ввысь подымались летучие газы, немедля воспламенявшиеся от огня. Когда кости отлично разгорались, жар поддерживали малеханькими полосами сала, которые клали на край банки. Жир с их капал на ее дно, а обуглившийся кусок сала дневальный съедал либо кидал в банку, где он и догорал. Оканчивающий штришок в конструкцию печи был внесен неделей позже, когда попробовали подвешивать полосы сала над костями, так что жир стекал прямо на их. Потом стали подкладывать кусочки побольше, они поддерживали огнь в протяжении 20 минут. Мы и далее пробовали вводить те либо другие улучшения в работу печи, но они не выдерживали тесты временем.

Императорский пингвин и пингвины Адели

Сильный ветер продолжал дуть до 5 мая, когда пришло затишье, длившееся весь этот и часть последующего денька. В такую погоду можно было надежды и тюленя повстречать. Потому мы возобновили патрулирование по краю припая, но в 1-ый денек оно ничего не отдало. Шестого, но, совершая обход, мы с Кемпбеллом увидели четыре фигуры примерно в полумиле от нас на надежном морском льду за заливом Терра-Нова, уцелевшем под прикрытием берега, невзирая на ветер. Фигуры эти, как бы очень огромные для пингвинов, немедля навели нас на идея о спасательной партии, и Кемпбелл поторопился в пещеру за биноклем, а кстати, и за Абботтом с ледорубом на тот случай, если это все таки окажутся пингвины.

Видимость была очень нехороший, а фигуры двигались к острову развернутым строем, как если б это была санная партия. В некий момент силой воображения мы даже различили за ними сани.

Смущало только то событие, что фигуры шли от кромки льда, и если б это были люди, такое тяжело было бы разъяснить. Но к тому времени, как Кемпбелл возвратился, просветлело, и даже без бинокля стало видно, что это четыре императорских пингвина, шествующих собственной обыкновенной величавой поступью. Мы здесь же кинулись им наперехват и, с трудом форсировав приливо-отливную трещинку с очень ненадежными краями, добрались до морского льда. Идти по льду было тяжело и опасно, но птицы были необходимы нам крайне, и после недлинной, но напряженной погони я уложил 3-х ледорубом, а Абботт стремительно заколол ножиком 4-ого. К шейкам привязали веревку и поволокли по льду на грудках, как будто самой природой созданных для тобоггана. Так мы дотащили их до подножия припая, а тут ощипали. После чего пришлось каждому взгромоздить на плечи тушу и пронести на для себя меж камнями, отделявшими припай от пещеры. Птицы находились в чудесном состоянии, они, разумеется, направлялись повдоль берега на мыс Крозир для гнездовых дел и, готовясь к зимнему посту, нагуляли не меньше чем дюймовый слой жира. Каждый весил от 80 до 90 фунтов, мы испытали этот вес на своей шкуре, пока донесли добычу до пещеры. Со всех 4 мы получили фунтов 100 либо даже больше незапятнанного мяса. На радостях я выдал один излишний сухарь на всех, и, лакомясь им, мы решили, если появится еще одна партия императорских пингвинов, попытаться сохранить жизнь хотя бы одному и использовать его в качестве гонца к нашим людям в проливе Мак-Мёрдо. Мы не сомневались, что птицы направлялись конкретно на мыс Крозир, а в намерения капитана Скотта входило посетить в 1-ый либо во 2-ой год экспедиции тамошние гнездовья императорских пингвинов. Так что наша затея была не так безумна, как может показаться с первого взора. Но из нее ничего не вышло, так как в последующий раз мы узрели императорских пингвинов только тогда, когда приготовились совершить поход повдоль берега и таким макаром сами заявить о для себя.

В сей день печки дымили как никогда, и Дикасон, исполнявший обязанности кока, ранее времени улегся в кровать с воспалением глаз, сделавшим его слепым. Это был самый тяжкий случай такового рода, хотя не проходило и денька, чтоб кто-либо из нас не пострадал по этой причине в большей либо наименьшей мере. При неплохой тяге и равномерном пламени недуг обычно поражал только дежурного по камбузу, но если дымопровод был закрыт, жертвами оказывались все. Карие жирные пары, подымавшиеся над жировыми печами, и дымом-то не назовешь, но Браунинг вооружил нас довольно выразительным словцом из словаря собственного родного края — Вест-Кантри, и с того времени выражения «смрад» и «вонючая слепота» не сходили у нас с языка.

В тот же денек шестого мая в наше домашнее хозяйство было внесено кардинальное улучшение. До этого мясо для супа при необходимости приносили со склада, дневальный садился на пол, где его продувало сквозняком из двери, и разрубал кусочек туши при помощи моего геологического молотка и долота. Этот метод разделки мяса для похлебки был далековато не из приятных. Лампы — на самом деле дела, ночники — давали довольно света для чтения, если держать книжку впритирку к ним, но никак не для всего помещения. Две обычно находились в ведении кока и дневального, и из их одной распоряжался полновластно кок. Временами он зажигал от нее лучину и заглядывал в котел, проверяя, варится ли суп.

Итак, у дневального была одна-единственная лампа, дававшая света вполовину меньше спички, другими словами отбрасывавшая маленькой круг света на разрубаемый кусочек — и только, остальной пол был погружен во мрак. Свободное место на полу оставалось только перед самой дверцей, так что злосчастный рубщик посиживал не только лишь на сквозняке, да и на проходе. Его занятие прерывал каждый, кому требовалось выйти либо войти, и это давало бесконечный повод для шуток. Единственным утешением рубщику служило то, что в этих состязаниях он обычно брал верх, хотя, лицезреет бог, нелегко быть смышленым, сидя на сквозняке перед дырой, величиной два фута 6 дюймов на восемнадцать дюймов. Рубка мяса в таких критериях имела и другие недочеты, в том числе и тот, в особенности противный, что очень марался пол. Мы старались ступать как можно осторожнее, но все равно с трудом отдирали от грязного жирного пола финеско, издававшие при всем этом чавкающий звук.

Дневальный старался задерживать мясо на специальной доске — бывшей крышке от продуктового ящика,— но она, как и все вокруг, была грязная, ну и мясо временами соскальзывало прямо на пол. Отрубаемые кусочки разлетались во все стороны. То и дело чей-нибудь возглас давал знать, что отскочивший бифштекс ударился о его руку либо щеку, и чуть не после каждого удара ошметки мяса осыпали банки и ящики с продуктами, стоящие рядом. Каждые 5 минут рубщик делал паузу, чтоб собрать дань с жителей спальных мешков и обчистить ящики и котлы. Но больше всего мяса оставалось, естественно, на полу, на тех сальных шкурах и линолеуме, одно прикосновение к которым вызывало омерзение. Даже на данный момент мне неприятно мыслить о том, как много посторонних тел попадало в нашу похлебку. Невзирая на зверский голод, время от времени казалось, что мы не сможем ее проглотить. Но как в пещере распространялся запах еды, все сомнения отпадали, в том числе и у рубщика.

Все это неудобства морального характеристики, но были и поболее принципиальные недочеты, причинявшие физические мучения. Геологическим молотком и долотом не очень приятно действовать даже в прохладный денек в Великобритании, каково же держать их в руках на сквозняке при температуре намного ниже нуля. Как рука соскальзывала с брезентовой обшивки вокруг ручки долота, ее обжигало соприкосновение с железом, потому работать можно было только по пару минут. Через полчаса рука с молотком каменела от мороза — шерстяные рукавицы, насквозь просалившиеся, не защищали от холода, а меховые мы сберегали и дома не надевали. Не считая того, в полумраке не всегда удавалось попасть молотком по долоту, а удар по пальцам — никак не наилучший метод вернуть кровообращение. Одним словом, рубка мяса относилась к самым противным обязательствам дневального, и любые усовершенствования в этой области очень облегчили бы его участь.

Мы непрестанно разламывали для себя голову над тем, как оттаивать мясо другим методом. Предлагали, к примеру, установить над огнем треножник, но тогда подвешенное к нему мясо обкуривалось бы дымом от печи, а это никому не нравилось, и предложение было отвергнуто. Более разумной казалась мысль подвесить над огнем банку либо коробку и в ней размораживать мясо маленькими порциями. Но где взять подходящую емкость? Здесь, но, как раз кстати освободилась апрельская банка из-под сухарей, и мы решили пользоваться ею. По указанию Кемпбелла связали из буковых палок раму, к ней прикрепили банку в таком положении, что она находилась меж печкой и дымопроводом, новее же высоко над огнем. Конструкция оказалась полностью целесообразной, и мы с ублажение удостоверились, что после дневного пребывания в банке мясо смягчалось до смеси сыра и просто резалось ножиком, не ужаснее, чем сало. В «духовке», как мы окрестили новое устройство, помещались, естественно, только маленькие кусочки мяса, что все-таки касается более больших, то их подвешивали рядом, около огня. По мере оттаивания обращенной к теплу стороны ее обрезали и поворачивали кусочек другой стороной к огню С этого момента в обязанности дневального входило смотреть за тем, чтоб духовка была заполнена мясом для последующего денька, также подвешивать замерзшую тушку пингвина Адели. Из-за толстого перьевого покрова она оттаивала намного подольше мяса, потому над огнем обычно висело не меньше 4 птиц и дежурный ощипывал и разделывал более покладистую. До возникновения духовки мы расправлялись с пингвинами так же, как с мясом. Если вам охото выяснить, каких результатов мы достигали, положите в морозильную камеру утку в перьях, подержите ее там с неделю, чтоб она смерзлась в камень, а после чего попробуйте ощипать и разрубить четырехфунтовым молотком и прохладным огромным долотом. Я не удивлюсь, если после обработки вам достанется несколько унций мяса, содержащего к тому же много примесей в виде костей и других несъедобных частей.

Духовка и новые печки значительно облегчили бремя обязательств кока и дневального, которые исполняли все по очереди, разделившись на пары: Кемпбелл с Абботтом, Левик со мной, Дикасон с Браунингом. Таким макаром, любая пара дежурила раз в три денька. Чтоб дать более полное представление о работе дневального, приведу выдержку из моего дневника:

«Нам так принципиально сберегать керосин, что решили отстранить от использования примусом всех, не считая Дикасона, безусловно, нашего наилучшего механика, на которого полностью можно положиться. Он очень охотно возится с примусом, встает ранее всех, зажигает горелку и ставит на нее суп, приготовленный намедни дневальными. За пару минут до закипания супа он будит еще одного кока и дневального. Одевшись, один идет разузнать, какая сейчас погода, другой собирает кружки и готовится к раздаче завтрака.

Но вот суп готов, один дневальный черпаком разливает его по кружкам, расставленным на перевернутой крышке от котла, другой же светит ему зажженной лучиной и передает кружки обладателям. Завтрак обычно состоит из полутора кружек супа с мясом, при обычных обстоятельствах мяса в нем — около полукружки. После пищи дневальные, если необходимо, заправляют и зажигают лампы для чтения. Потом влезают в спальные мешки и лодырничают до одиннадцати.

В одиннадцать часов тот дневальный, которому сейчас выпало кочегарить, встает, отдирает от шкуры тюленя дневную норму сала, разводит огнь на костях и жире и на чем вытапливает столько жира, сколько, по его воззрению, съест за денек печка. За 10 минут до окончания этой процедуры, по знаку «кочегара», его напарник выползает из пещеры и заполняет колпак от котла пресным льдом. Его перекладывают во внутренний котел и после вытапливания жира ставят на огнь. Когда лед преобразуется в воду, стрелка часов уже приближается к часу денька. По мере таяния льда объем его миниатюризируется, и дневальный дополняет котел по требованию кока, который, занимаясь в это время салом и огнем, не может ничего касаться руками. Как скапливается довольно воды для вечернего какао либо чая, котел снимают и на его место водружают суповой котел.

Тем временем дневальный принимается за очень неприятную работу, единственную, для которой в сегодняшних наших усовершенствованных критериях требуются рукавицы. Соленый лед всегда адски прохладный, наверняка из-за содержащейся в нем рапы и выделяемой воды, имеющих температуру намного ниже нуля. Лед для готовки мы приносим с припая и храним в одной из ниш тамбура. Каждый денек нужно долотом либо ножиком порубить продолговатыми кусочками дюймовой толщины льда на два кольцеобразных сосуда. Нелегкое это дело.

Дальше мясо, заготовленное еще одним дневальным еще намедни, кладут в суповой котел, заливают водой, оставшейся в кольцеобразном сосуде от изготовления завтрака на примусе, и добавляют туда соленого льда. Туда же идет мелко нарезанное сало. Сейчас котел можно ставить на огнь, который разгорится как надо часам к двум денька. При теперешнем рационе в вечернем котле мясо занимает чуток более половины емкости, а сало — одну четверть. Это сильно мало, но больше мы не можем для себя позволить.

Когда вечерний суп готов и остается только временами добавлять в него соленый лед, дневальный подготавливает тюленину для завтрашних 2-ух трапез, ощипывает и разделывает еще одного пингвина.

В утренний котел идут все до крошки съедобные части и потроха, почками сдабривают вечернее варево, сердечко и печень прячут в внешний склад — для денька середины зимы. Обработка пингвина занимает много времени, но к четырем она обычно завершается, к этому времени при неплохом огне поспевает и суп. После длительных споров и обсуждении мы сделали вывод, что вернее всего дать супу закипать в течение получаса, потом довести его до кипения и здесь же раздавать. Длительное кипячение понижает питательность еды, а так как товаров у нас не много, мы желаем извлечь из их самую большую пользу.

Суп подается меж 4 и 4.30 вечера, и, разделавшись со собственной порцией, Дикасон немедля зажигает примус и ставит на конфорку котел с водой для какао и кольцеобразный сосуд с соленым льдом для утренней похлебки.

Дневальный выносит печь в тамбур, чтоб меньше было «смрада», закладывает в котел мясо и сало для завтрака приносит кусочки мяса для оттаивания в духовке и подвешивает тушу пингвина близ очага. Кок соскребает со дна котла накипь от ворвани, а после раздачи какао выливает воду из кольцеобразного сосуда в котел. В довершение трудового денька он снова заправляет керосином лампы для чтения.

После обеда дневальный выносит из пещеры мусор, кости прячет в сугроб так, чтоб их было несложно найти в дальнейшем году, если нам придется тут зимовать снова, и тоже залезает в спальный мешок, испытывая чувство ублажения от проделанной за денек работы. Пока суп не причинял нам суровых беспокойств, но навечно ли хватит нашего иммунитета — не знаю. В общем, дел для двоих довольно (огнь просит неизменного внимания), и после 2-ух дней, проведенных на боку, дежурство воспринимается как приятное обилие. Исключительно в самом начале оно казалось мученичеством с единственным светлым пятном — обедом в конце, сейчас же все поменялось, и мы с нетерпением ожидаем священного денька. Дежурство безусловно помогает скоротать время. А до этого мы так его страшились, оно наступало так стремительно, что двудневный интервал пролетал незамеченным. Да и сейчас мы отмечаем время трехдневными периодами».

Эти строчки дают представление об обязательствах кока и дневального, но появляется естественный вопрос: чем все-таки занимались другие? Было у их дело либо нет, зависело только от погоды. В протяжении всей зимы ветры не давали заниматься наукой, если не считать случайных наблюдений, более того, как я уже гласил выше, изредка удавалось даже просто пройтись для моциона. В малочисленные погожие деньки, когда можно было долгое время находиться вне дома, не боясь обморожений, мы старались обеспечить зимовку всем нужным, но погода баловала нас так изредка, что приходилось совершать выходы в ненастье. Каждые некоторое количество дней было надо приносить сухие тюленьи кости, морские водные растения, туши пингвинов из склада около припая, тюленину и сало из забросок, где мы хранили забитых животных. Грузы перетаскивали через большие камни, о которых я уже гласил, либо несли на для себя по ровненькому сверкающему припаю, по которому можно было передвигаться только с величайшей осторожностью, на негнущихся ногах, ощупывая перед каждым шагом почву и кропотливо избегая каких-то неровностей. Даже при малозначительном уклоне было просто поскользнуться и свалиться, подняться же с тяжеленной ношей на спине не так просто.

Описание: http://skitalets.ru/books/antark_priestley/risunok131s.jpg

Создатель. Рождество 1912 г.

Наша летняя непродуваемая одежка к этому времени перевоплотился в клочья, а неизменное ползание на коленях при входе и выходе из пещеры отразилось на брюках самым губительным образом. К тому же засаленная ткань не выдерживала нитей и поставленные заплатки здесь же отрывались. В большинстве случаев обмораживаются конечности, если они ничем не защищены либо защищены плохо, но сейчас ветер проникал во все дыры нашей ветрозащитной экипировки и на теле то и дело появлялись обморожения. Даже там, где одежка еще оставалась целой, она, будучи очень грязной, ужаснее прежнего выручала от холода. Сама по для себя легкая, она так пропиталась жиром, что поставь ее — и она так и осталась бы стоять. Как мы ни скребли ее ножиками, как ни терли пингвиньими шкурками — ничто не помогало.

Естественно, мы выходили только при последней необходимости и дома тоже было очень холодно, потому огромную часть времени приходилось проводить в спальных мешках. Мы не вылезали из их для завтрака — пищу разносил по местам дневальный — и, поев, пребывали в том же положении до одиннадцати. Позже, если погода благоприятствовала нам, вставали, одевались и шли работать. Ворачивались обычно около 3-х часов. В нехорошую погоду продолжал и лежать в мешках, дремля либо предаваясь своим мыслям до самого обеда. Только вечерком завязывался общий разговор. Поразительным в этой зимней спячке было то, как просто, без мельчайших признаков внутреннего сопротивления либо протеста, вся партия примирилась с бездеятельным прозябанием. По последней мере четыре из нас — люди необыкновенно активные, в обыденных критериях они ни минутки не посиживают без дела, я же никогда не подразумевал, что смогу ощущать себя счастливым без чтения. Все же в протяжении большей части этой бездеятельной жизни мы были непременно счастливы, о чем свидетельствует сначала наше безмятежное состояние. Я не только лишь не мучился от отсутствия книжек, но, помню, нередко предпочитал лежать и отдаваться на волю собственных мыслей, заместо того чтоб читать «Советы путникам» либо «Ревю оф Ревюс». Это, по-моему, непременно, обосновывает, что человек может наслаждаться малым и что в почти всех случаях излишества цивилизации служат только ублажению ею же сделанных потребностей. Не задумайтесь, что я берусь утверждать, как будто кто-либо из нас желал бы снова пережить такую зиму. Напротив, по моему глубочайшему убеждению, ее повторение уничтожило бы либо свело с разума большая часть из нас. Я желаю только сказать, что в эту самую тяжелую для каждого из нас зиму наслаждения, которые мы испытывали, по остроте чувств не уступали невзгодам. Неожиданный кусочек сахара либо размеренный денек после всех перипетий дежурства доставляли не меньше радости, чем мы получаем в обыкновенной жизни от самых неповторимых яств либо интересных празднеств.

Очарование экспедиций в Антарктику в значимой мере складывается из сопутствующих им резких контрастов, ибо то, что сейчас представляется преисподней, завтра может обернуться царствием небесным. Это и есть одно из проявлений того неуловимого, что мы за неимением более четкого выражения называем кличем Антарктики.

Добавить комментарий