TwitterFacebookPinterestGoogle+

Нехожеными тропами

Сначала июля охотники собрались в верховья Ингоды, на левый ее приток — Большой Улелей.

Широкая заболоченная равнина этой реки была известна богатыми сохатиными пастбищами, а примыкающие горные отроги

— большенными кедровыми островами. Проводником вызвался идти Уваров, который лет 20 вспять белковал в улелейской тайге.

С выездом пришлось задержаться. Обещанные лошадки, которых пригнали из Читинского ветеринарного госпиталя, оказались из числа выбракованных и не применимых для войсковой службы. За время долгого перегона они так ослабли и отощали, что выезжать на их за полтораста км в малоизвестные таежные места нечего было и мыслить. В колхозе же готовились к косовице и посодействовать лошадьми тоже не могли. Пришлось, как выразился Рогов, «увеличивать брюки» своим горе-коням.

Жеребцы были распределены меж охотниками. Каждый занялся собственной иждивенкой. Каждодневное скармливание полвоза сочной подсоленной травки, стойловое содержание и постоянный водопой дали хорошие результаты. Через неделю лошадки повеселели, шерсть на их залоснилась, бока закруглились, налились и «штаны», практически сомкнув просвет в промежности.

— Эх, овсом бы их поддержать! — сокрушенно увидел Прокоп Ильич. — Именно тогда б они набрались хлебной силы! А эта, травяная, на короткий срок… За неделю набрали, за неделю и спустят…

Но канителить больше нельзя было. Восьмого июля отряд потянулся на Улелей. Дорога шла по припойменной террасе левого берега, посреди красочных березовых колков и юных сосняков.

К середине денька охотники, пройдя 30 км, вошли в Ленинский поселок, последний населенный пункт в верховьях Ингоды. Эта маленькая деревня поражала добротностью и новизной строений. За пятистенными избами, сложенными из свежих толстых бревен, стояли такие же надежные амбары и сараи. Необъятные усадьбы были огорожены частоколами с тесовыми воротами и калитками. На каждом дворе возвышался над крытым срубом колодезный журавель.

Охотники проехали деревню и не повстречали ни 1-го человека. Все были на покосе. Только в последней избе удалось обнаружить хворого старика. Расспросив его о фарватере Ингоды и о пути на Большой Улелей, охотники направились далее. К вечеру они достигнули Хинкарая.

Сопки отступили тут от реки на пять-восемь км, образовав широкую равнину. В прирусловой пойме показывались неогромные тихие заливы, а по старице—озера, заросшие кувшинкой, вахтой, рдестами и стрелолистом. По берегам озер темнели осоковые кочки и заросли хвоща. Над ними склонялся редчайший низкий тростник. За старицей по пойменной террасе раскинулись луга с широколистным и злаковым разнотравьем.

Дорогой охотники лицезрели много животных следов. К лесной опушке выходили кабаны, оставив на лугу рытвины и черные полосы измятой и спутанной травки. Через Ингоду перебродила лосиха с теленком. Встретившись с медвежьим семейством, она рысью ушла за реку, оставив на песочной отмели следы полутораметровых шагов. Медведица с 2-мя медвежатами прошлась по этой отмели и забрела в реку прямо за лосихой. Но медвежата возвратились на сберегал. За ними вышла мама и повела их своим следом вспять, в сосновый бор.

С лесных опушек со всех боков раздавалось рявканье косуль.

Путешественники пересекли долину и вышли к старенькому, заброшенному стойбищу, заросшему пыреем и рослой крапивой.

Тут и отаборились. Под вечер на стане остался один Батыр. Охотники направились «в ночное», на засидки.

С закатом солнца растаяли розовые барашки туч, и прозрачное небо стало нежно-сиреневым. Изумрудная зелень заполнилась фиолетовыми тонами. Над озерами поднялись шапки тумана, и от реки, вниз по равнине, потянулись зыбучие белоснежные лохмы. Причудливо сплетаясь в валы, они с каждой минуткой увеличивались, закрывая сопки. Скоро всю равнину залила колышащаяся белоснежная пелена тумана, через которую чуть выступали расплывчатые силуэты ближних предметов. В призрачной дали терялась полоса угасающей зари. Вечерние сумерки сгущались.

Прошло полчаса, и на замену сероватым тонам появились светлоголубые. Опять все кругом посветлело, и через разрывы тумана заиграли в воде дрожащие золотые блики лунного отражения. Уваров с Симовым посиживали у медвежьей тропы, прислушиваясь к однообразному комариному гулу и переливчатому журчанью речного переката.

Внезапно вечернюю тишину нарушил треск надломившейся сухой ветки. Из кустов донесся шорох. Послышались осторожные шаги.

Шаги приближались. Симов поднял ружье и застыл. Ближние кустики тальниковой поросли шевельнулись, и посреди их показался расплывчатый силуэт огромного животного.

Припав к прикладу и подведя мушку под лопатку зверька, Си
мов прикоснулся пальцем к спусковому крючку, но здесь же отдернул его вспять. Прохладный пот выступил у него на лбу. Из тальниковой чащи высунулась… конская голова. Это Рыжуха пришла проведать владельца.

Облегченно вздохнув, точно сбросив непосильную ношу, лейтенант поднялся из собственной сидьбы. Лошадка насторожила уши и сипло заржала.

— Ну, чего тебя нелегкая принесла! — в сердцах ответил ей Симов. Окликнув Уварова, он подошел к нему и от всей души поблагодарил старика за совет никогда не стрелять, пока ясно не увидишь цели.

Охоту пришлось оборвать. На таборе Батыр повстречал их легким рычанием, но, разобравшись, виновно завилял хвостом и, натянув сворку, заластился у ног, надеясь получить кусочек свежей печенки. Старательно обнюхав руки охотников, разочарованный пес отошел в сторону и, вздохнув, улегся на свое место.

Днем на стан возвратились и другие. Батыр не поленился обнюхать каждого, но, ни на ком не найдя запахов свежей дичины, безвыходно растянулся на росистой травке.

Лошадки, преследуемые бессчетным роем слепней и комаров, спешили к стану под защиту дымовой завесы костра. Роговский Бурка прихрамывал и брел сзади. Как выяснилось, он засек копыто шипом подковы. Образовалось нагноение. Прокопу Ильичу пришлось собираться в оборотный путь. Простившись с ним, Уваров, Трохин и Симов направились далее береговой тропой, через густые заросли черемухи, сплошь усыпанные гроздьями еще незрелой ягоды. Нередко охотникам встречались заросли разных жимолостей, также обильно испещренных удлиненными голубыми ягодками. Охотники спешивались и с удовольствием лакомились сладкими ягодами съедобной жимолости. На всех других плоды были горьки, как хина.

По мере продвижения ввысь по Ингоде равнина ее становилась все более узенькой. Почаще встречались утесы и каменистые завалы, а по реке — пороги. Скоро тропа привела охотников к огромному утесу, стоявшему своим основанием в глубочайшем омуте.

Охотники свернули в распадок резвой речки Громатухи. Тропа пошла густым березняком, меняя направление и бесконечно чередуясь спусками и крутыми подъемами. Невзирая на гористый рельеф, отдохнувшие лошадки шли бодро, и к полудню отряд поднялся на водораздел меж реками Ингодой и Чикоем. Сейчас, заместо березняков, теснился повдоль тропы лиственничный лес. Под ногами расстилался бруснично-разнотравный ковер.

Дорогой Фока первым увидел на огромной лиственнице старенькый затес, который так зарос и заплыл смолой, что походил на больной нарост. Против него охотники свернули на лево к северному склону. Как это характерно горам, лес сходу поменялся. На лиственницах появились гирлянды бородатого лишайника, и травостой сменился густыми зарослями багульника. В пойме реки Аргайты появились сфагновые мхи и тощие торфяники, обыденные для земли с нескончаемой мерзлотой.

У Ингоды, на маленькой поляне, стоял перекосившийся от давности рыбачий балаган. Под ним когда-то была просыпана поваренная соль, которая впиталась в землю. Изюбры и косули отыскали этот «солонец» и, не страшась человеческой постройки, на коленях забирались под навес и выедали соленую землю. Под балаганом показывалась полуметровая яма, вырытая зубами животных.

До Огромного Улелея оставалось менее 20 километров.

Этот переход оказался самым сложным. Тропа повсевременно терялась посреди каменистых россыпей. Высочайшие утесы приходилось объезжать по крутым склонам, заваленным щебенкой. Непривычные к таким переходам лошадки нередко оступались, рискуя сорваться в пропасть.

В одном месте подъем оказался так крутым и заваленным камнями, что пришлось спуститься к самой воде и проводить лошадок под утесом бродом, навстречу бурному течению реки. Татарские лошадки упирались. Охотники, перемокнув по грудь, с огромным трудом принудили их пройти под нависшей над рекой горой.

По расчетам Уварова, впереди оставалось очередное, последнее препятствие — объезд Бурлова утеса.

Еще издалека охотники ясно услышали рев порога. Впереди показалась Бурлова сопка, одна сторона которой обрывалась к реке вертикальной стометровой стенкой. Большой камень откололся от этой стенки и лег в реке, разделив ее на две части. Перед ним образовался километровый плес, зеркальная гладь которого обрывалась порогом меж камнем и стенкой.

В этом месте река с яростью устремлялась под утес. Вода кипела, как в котле, и, вырываясь из-под горы метровыми валами и обилием воронок, выносила на для себя хлопья пены. Это и был Бурлов порог, нареченный именованием охотника, когда-то разбившегося тут совместно с плотами о камешки.

Поднявшись на верхушку обрыва, охотники подошли к его краю и заглянули вниз. Под ними грозно ревел мощнейший порог, заглушая голоса людей. Симов столкнул вниз камень. Лишь на пятой секунде он достигнул реки…

Все молчали. Уваров, раскурив большенную, под стать собственному богатырскому росту трубку, стал разъяснять:

— Спускаться этим порогом нужно искусно… Когда плывешь — держись правой стороны и не зевай! По другому попадешь меж скалой и камнем, тогда и — конец. Плоты в щепы разнесет, а самих прочетвертует…

Оценив все трудности грядущего на оборотном пути плавания, охотники благополучно спустились с Бурлова утеса и скоро выехали к устью Огромного Улелея. Утомленные долгим и сложным переходом, они наспех отаборились и расположились на отдых. Назавтра отряду предстояло преодолеть последний сорокакилометровый переход к верховью Огромного Улелея.

При утренних сборах выяснилось, что подковы у жеребцов разболтались, чуть держатся, и нужно немедля их перековать. Непривычные к ковке животные бились и лягались, не давая способности подступиться к копытам. Приходилось каждую валить на бок и связывать ей ноги.

Фока Трохин управлялся с этим делом лучше всех. Он надевал веревочную петлю на бабку фронтальной ноги лошадки, перекидывал веревку через холку и подтягивал копыто ввысь. После чего опрокинуть лошадка на бок было уже делом нетрудным.

Только к полудню были окончены кузнечные работы, и отряд покинул стоянку. Тропа пропала на первом же километре, и путь пошел труднопроходимой лесной целиной. Степные лошадки оказались совсем неприспособленными к таежным условиям. Поминутно спотыкаясь о колодины и заплетаясь ногами в кустиках сибирского багульника, они нередко падали. При переходе через топкие места и речки лошадки пугливо шарахались в стороны, вязли в трясине, ложились в грязь. Путникам с огромным трудом приходилось вытаскивать их и вести на поводу далее.

Много сил и напористости востребовал от людей этот переход. И все таки к вечеру другого денька отряд добрался к верховьям Улелея, где были именитые кедровники и озера и где, по словам таежников, находилось обильное королевство непуганых зверей.

Совместно с солнцем первым поднялся Уваров и ушел на разведку в кедровник. Трохин с Симовым направились на озера и луга.

В верховье Улелея лиственничная тайга ушла к верхушкам сопок, уступив широкую речную усвою зарослям ерника и топкому «калтусу» — моховому болоту. Маленькое озеро в центре этого болота заросло плотным, упругим ковром из сфагнового мха, прочно переплетенного корневищами водноболотных растений. Этот зыбучий, качающийся покров выдерживает груз человека. Но неудача, если неосмотрительный путешественник шагнет в «окно», в коварно замаскированный провал; уйдет, как ключ, ко дну… По берегам озера теснились осоковые кочки.

Эти труднопроходимые и малокормные места лоси не посещали. Разочарованные охотники, намаявшись и вымокнув, вернулись на стан и, решив, что ночное дежурство на озере бесцельно, расположились на ночлег.

…Утренний туман медлительно оседал, покрывая все обильной росой. Отяжелевшие, седоватые от бисерных капелек, шинели не спасали от промозглой утренней сырости. Фока поднялся на колени, попробовал согреться, покачавшись из стороны в сторону, но безрезультативно; противный озноб пробирал все тело. Он подбросил в костер хворосту и разбудил Симова.

Невдали бешено заорала рыжеголовая сойка. Симов выжидающе поглядел в ту сторону. Скоро на опушку вышел Уваров. У стана он грузно повалился в травку. Его измученный и рассеянный вид встревожил товарищей, но, по таежным обычаям, никто из их не стал расспрашивать. Накормив и дав ему собраться с идеями, охотники терпеливо ожидали.

Гаврила Данилыч канителил, стараясь не встречаться очами с вопросительным взором Фоки. В конце концов, Симов не выдержал и спросил в чем дело.

— Корите меня, как желаете, но только я не повинет, — глухо начал Гаврила Данилович. — Улелейский кедровник, в каком я белковал, сгорел. Должно, сожгла экспедиция. Второго, что к Жергею, я не отыскал. Признаться, ночкой совершенно завертел и едва выкарабкался к стану. За 20 лет все поменялось… Ничего не усвою… Тропы позаросли… Где стоял лес, сейчас там гарь. По старенькым гарям поднялся юный сосняк. Не попал и к перевалу на Малый Улелей… Знаю, что тут он, недалеко. Помню, от озера мы прогуливались ввысь по Большенному и отворачивали влево. А на данный момент бродил-бродил… Ничего не усвою, как будто нечистый водит. Тьфу! А все таки попробую еще… Не может того быть, чтобы я так позабыл места, — окончил старик.

На последующее утро охотники тронулись в путь. Животная тропа, которой они шли, раздваивалась много раз и скоро 100ла чуть приметной. Уваров вел отряд через ерник. За ним непролазной стенкой встал юный сосняк; пришлось Фоке выйти вперед и прорубать дорогу. Предстоящий путь еще больше усложнился нескончаемыми подъемами и спусками и, в конце концов, был окончательно прегражден завалом бурелома.

— Стой! — рявкнул Фока. И со запальчивастью людей, имеющих какой-либо физический недочет, весь затрясся от ярости. Уваров покорливо тормознул и оборотился к товарищам. Не спуская со старика глаз, Фока молчком подошел к нему.

— Ты, бес старенькый, куда нас завел? Куда завел, спрашиваю я тебя? — осипло спросил он.

Уваров отступил вспять. Его загорелое лицо стало пепельносероватым, глаза округлились, губки что-то непонятно зашептали.

— Убью, гад!.. — И Фока внес над стариком большой волосатый кулак.

Меж ними встал Симов.

— Ты что, ошалел? — кликнул он Фоке. — Рассудительность твоя где? Убери руку на данный момент же! Мордобой устраивать нечего. Этим делу не поможешь!

Фока побагровел. Разжав кулак, он опустил руку и зашарил очами по земле…

— Я так… ничего, товарищ лейтенант. Но только, нежели не знаешь, так не берись быть проводником… У нас за это…

— В этом ты прав, — перебил его Симов. — А для тебя, Дани- лыч, — обратился он к Уварову, — издавна нужно бы признаться, что растерял дорогу. Шуточка ли, так замучить и себя, и нас, и жеребцов.

— Так нешто я зла желал бригаде? — убитым голосом оправдывался Уваров. — Желал ближним методом на Ингоду вывести, жеребцов и время сберечь… Помню, в прошлые годы напарники мои Малым Улелеем не раз выходили на Ингоду. Ну, хорошо, кедрач сгорел… А куда делась речка эта, будь она неладна?

— Будет толковать… — приостановил его Симов. — Позже разберемся, куда речка девалась. А сейчас — ни шагу вперед! Пока дождиками не замыло следы, пойдемте для себя в пяту. — С этими словами он повернул жеребца и повел его вспять, пристально всматриваясь в следы. Охотники собственной тропой ворачивались к истокам Улелея.

Симов шел впереди. Решив уменьшить дорогу, он направился животной тропой напрямик.

— Сто-о-ой! Товарищ лейтенант, посмотрите, — возбужденно воскрикнул Фока и отбежал в сторону, к вбитому в землю небольшенному колу с вырубленным гладким затесом. На нем была вырезана стрелка и под ней чертежным почерком следовал пояснительный текст. За давностью карандашный графит местами смыло, но очертания букв сохранились, и Симов звучно прочитал вслух: «Отворот в падь Малый Улелей». Все ожили, отрадно заговорили. Осмотрев местность, охотники немедля свернули в обозначенном направлении и, перейдя равнину Огромного Улелея, вошли в лес. На деревьях через каждые пятнадцатъ- 20 шагов видны были большие затесы. Сходу стало видно, что тут проходила экспедиция; охотники обычно отмечают тропу по другому — маленькими засечками и на таком расстоянии, что одну от другой чуть видно.

Преодолев перевал, путешественники благополучно спустились к истокам Малого Улелея. Тропа привела их в бескрайние заросли ерника, заглушившие травянистую растительность. Пришлось спуститься вниз по речке, чтоб найти поляну для лошадей. Отощавшие, они чуть поспевали за людьми. Поминутно дергая головой и натягивая повод, злосчастные животные тянулись к зеленоватым веточкам кустарников. Но охотники торопили их. По расчетам Уварова, до Ингоды оставалось не больше 10 км.

Малый Улелей в собственном устье оказался резвым потоком, метров 10 шириной и только незначительно уступал Большенному Уле- лею. Протяженность его равнины в 30 км также подговорила предположение, что обе речки приблизительно равны.

Поручив Уварову, в наказанье, оборудовать табор и все хозяйственные дела, Симов и Трохин направились исследовать усвою Ингоды. Здесь же у стана оказался животный брод. На отмель выходили следы лосей и кабанов. У леса следы сходились в тропы. Фока, ориентируясь по ним, просто нашел маленькое лесное озеро, заросшее на середине кувшинкой, а по бокам — хвощем, вахтой и высочайшим рогозом.

Вечерние сумерки оборвали разведку. Наступившая мгла скрыла окружающие предметы, оставив только на середине реки светлеющий блик. Налетевший легкий ветерок принес с собой отдаленный шум порога. Нахлынули разорванные хлопья тумана, закрыв на реке последний просвет. Наступившую тишину нарушил донесшийся с обратного берега звучный всплеск от свалившегося в реку массивного тела. Послышалось бульканье воды, пофыркивание на середине реки, потом в тумане на берегу показался силуэт огромного лося.

В одно мгновенье Трохин вскинул винтовку и выстрелил. Огромный старенькый бык был сражен замертво. Фока, всегда поражавший товарищей своим зрением, по-видимому, обостренным за счет глухоты, в этот вечер затмил все стрелковые возможности. Его жесткой рукою пуля была точно ориентирована под ухо животного.

Припасы хлеба, соли и крупы подходили к концу. Махорка иссякла, и охотники уже некоторое количество дней томились без курева. Каждый завтрак, обед и ужин заканчивался постоянной фразой: «Эх, махорочки бы…». Все это принуждало товарищей спешить с возвращением в Ключи.

Решено было сплавить лося на плотах, а лошадок налегке перегнать берегом. Охотникам предстояло заготовить и обработать много леса, чтоб сконструировать крепкие и послушливые плоты.

Фокино зрение и сейчас выручило товарищей. Он первый нашел на обратном берегу завал колодника.

Охотники переплыли Ингоду и занялись заготовкой леса. Поваленные бурей сухие сосны в обхват шириной оказались прекрасноватым материалом для постройки зимовья и плотов. Стволы были разделаны на «сутунки»—пятиметровые бревна—и подтащены к берегу.

1-ый плот шириной в 10 бревен был скреплен кольцами, скрученными из юных березок, распаренных в жаркой золе костра. Такое кольцо надевалось на пару бревен, туго натягивалось стягом и заклинивалось под жердь, положенную попкерек бревен. Скрепив таким макаром оба конца, к ним подвязывали вторую пару.

Фока отыскал, что прочнее будет, если бревна высадить «на иглу». 2-ой плот скрепили новым методом. Концы бревен обтесали до пятнадцатисантиметровой толщины и прорубили в их проушины — квадратные десятисантиметровые отверстия. Потом через оба конца бревен через проушины пропустили две «иглы»

— березовые жерди. Чтоб нанизанные на их бревна не соскочили, их надежно заклинили. Этот плот вышел еще прочнее и проще в постройке.

Соединив оба плота торцами, их связали меж собой толстыми березовыми кольцами.

Весла смастерили из пятиметровых жердей. В расщепленный конец жерди воткнули доску-лопасть, зажав ее надежно березовым кольцом. Обратный конец весла был отлично затесан, для удобства захвата руками. В центре жерди изготовлена засечка, чтоб весло не сползало в воду.

Соорудив плоты, охотники нагрузили их шестиметровыми бревнами для устройства зимовья и поплыли на другой сберегал.

Трохин с Уваровым рубили зимовье три денька, а Симов в это время возился с мясом.

Лосиная туша была им разбита на восемь больших частей: два стегна, две лопатки, две поребренные части и шейка с грудиной. Все мясо он аккуратненько уложил в ароматные ветки багульника и каждую часть сверху надрезал повдоль костей и по толще мякоти на глубину ладошки. Надрезы эти были засыпаны солью, раствор которой и проникал в толщу мяса. Кругом «мясного склада» деньком и ночкой дымил дымокур, отгоняя раздражающих мясных мух.

Как зимовье было готово, Симов и Трохин уложили мясо и манатки на плоты, вывели их на середину реки и скоро скрылись в утреннем тумане с глаз Уварова.

Старик постоял с минутку на берегу и, вздохнув, отправился к лошадям. Оседлав собственного Игреньку, он привязал к его хвосту повод Рыжухи, а к хвосту Рыжухи — Карьку и выехал со своим караваном на тропу к Аргайте.

Тем временем спаренные плоты, увлекаемые резвым течением, неслись по реке. Симов стоял на фронтальном у направленного вперед весла, а Фока управлял задним, исполняя роль лоцмана. Он время от времени подавал команду «на себя» либо «от себя», оба наваливались на весла, и плоты послушливо отворачивали в сторону, благополучно проплывая мимо камня либо небезопасной коряги.

Фока старался срезать крутые извивы реки, чтоб на поворотах плоты не придавило под нависшие над водой кустики и деревья либо подмытые горы. Часа через два туман рассеялся, и перед охотниками открылась красочная панорама ингодинской долины.

Река неслась меж высочайшими скалистыми берегами. За каждым поворотом появлялись все новые утесы и лохматые крутые сопки, покрытые лиственницами и соснами. Практически из-под каждого утеса с гулким плеском и каркающим кликом вырывалась крохолиха с выводком утят. Птицы хлопали крыльями по воде и быстро уплывали, скрываясь за поворотом. Время от времени застигнулнутый врасплох выводок кидался навстречу течению и так же быстро уносился ввысь по реке, преодолевая резвый поток.

НЕХОЖЕНЫМИ ТРОПАМИ

Выводок крохалей.

Периодически плоты выносило в тихие плесы. Тогда охотники присаживались отдохнуть, с тоской вспоминая о махорке.

На тридцатом километре пути равнина Ингоды обширно раскинулась, сопки отступили от берегов. Охотники узнали знакомое место — устье Огромного Улелея. Воспользовавшись затишьем размеренного плеса, они потуже подбили клинья на плотах и, натянув веревки, приготовились к встрече Бурлова порога. Издалека доносившийся шум порога с каждой минуткой нарастал, и скоро плоты вынесло в плес, конец которого обрывался водопадом.

Фока встал. Пригнувшись, как перед встречей с небезопасным зверьком, он тихо всматривался в резвое течение реки.

Когда до водопада оставалось метров двести, ровненькая аква гладь впереди немного вогнулась, вроде бы образуя водяной желоб. В этот момент Фока подал команду «от себя». За шумом потока Симов не расслышал ее, но, издавна ждя, стал с силой отгребать. Плоты медлительно пошли к правому берегу. Вдруг их внезапно рвануло на лево, к кипящему проходу меж камнем и стеной береговых скал. Фока что-то бешено заорал и отчаянно заработал веслом.

Смотря на него, изо всех сил навалился и Симов. Плоты нехотя замедлили ход, но под напором течения все еще тянули на середину реки. Охотники неистово заработали веслами. Плоты выровнялись, некое время шли параллельно правому берегу и, наконец, как будто колеблясь, лениво приблизились к нему. Через несколько мгновений фронтальный плот зашуршал по галечному дну и приткнулся на береговую мель.

Спрыгнув в воду, охотники стягами продвинули плоты еще

НЕХОЖЕНЫМИ ТРОПАМИ

правее. Передняя часть плота глубоко врезалась в отмель, нагромоздив впереди себя вал из гальки. При помощи рычагов удалось продвинуть плоты по мелководью повдоль берега, и они оказались вне угрозы, ниже водопада. Тут путешественники опять столкнули плоты в кипящий поток и, чуть успев вскочить на их, с головокружительной быстротой помчались по быстрым волнам разбушевавшейся реки. Разгневанные валы перекатывались через бревна, силясь смыть людей и дальновидно привязанную кладь.

Скоро шум водопада стих. Река успокоилась, и охотники поплыли по тихому плесу. Течение так замедлилось, что, казалось, как будто плоты стоят на месте. Пользуясь передышкой, охотники выдавили перемокшую одежку и, смыв с лица соленый пот, присели отдохнуть.

Мимо медлительно ползли обрывистые утесы и крутые увалы, покрытые стройными кучерявыми березками, лохматыми соснами и лиственницами. Через освещенную солнцем прозрачную воду ясно показывалось дно. Охотники с энтузиазмом рассматривали подводные камешки, необычные коряги и стоявшие за ними небольшие стайки хариусов. Испуганные тенью плотов, рыбки беспорядочной гурьбой, сверкая на солнце серебром чешуи, уносились к примыкающей коряге. Время от времени из-под плота вырывался ленок либо таймень, оставляя за собой сероватую полосу взмученного ила.

Приближалось устье Аргайты. Издалека донесся шум еще 1-го порога. Фока, всматриваясь вперед, выбирал более удачный путь. С приближением к порогу лицо его становилось все строже и весь он как будто собрался к прыжку. В конце концов послышалась команда: «На себя!».

Впереди Симов увидел разбросанные в шахматном порядке по всей ширине реки глыбы камешков и налег на весло. 1-ый камень промелькнул мимо, чуть коснувшись борта. Фока смешался: он опять кликнул «на себя», потом подал противоположную команду и опять «на себя»… Его нерешительность сразу сказалась. Фронтальный плот со всего хода стукнулся о камень.

От сильного лобового удара одно березовое кольцо лопнуло, и два бревна отошли от плота, удерживаясь кольцом на противоположном конце. Нога Симова скользнула в щель. Он свалился на бревна, чуть не провалившись в воду. Фока растерянно смотрел на надвигавшуюся еще одну каменную глыбу; 2-ой удар совсем разбил бы фронтальный плот и сломал зажатую бревнами ногу товарища. Казалось, трагедия неминуема. Но Фока стремительно опамятовался. Он круто развернул плоты и принял удар на собственный плот. От толчка отбитые бревна плота разошлись. Симов вызволил ногу и, одномоментно поднявшись, взялся за весло.

Обогнув камень, плоты опять помчались далее. Сейчас Симов плыл задним, и ему пришлось делать роль лоцмана. Подавая команду, он совсем запамятовал, что Фока глух; тот понимал его больше по жестам. Так пронеслись мимо нескольких камешков. В конце концов промелькнул последний, а вкупе с ним миновала и опасность. В конце плеса показалось устье Аргайты.

Порог, чуток было не ставший роковым для Симова, назывался Гайбитовой шиверой, в память охотника, когда-то разбившегося вкупе с плотами на этих опасных камнях.

Причалив к берегу, охотники занялись ремонтом собственного разбитого «корабля». Скоро подъехал со своим караваном Гаврила Данилович. Его доброе лицо озарилось радостью, когда он увидел собственных товарищей целыми и невредимыми. После жаркого обсуждения подробностей и приключений плавания, во время которого обычно сдержанный Фока жестикулировал и орал громче всех, решено было наловить рыбы на уху.

Симов извлек из сум спиннинговую катушку и коробку для кузнечиков. Открыв ее, он отрадно заорал «ура». Коробка была доверху заполнена фабричной махоркой.

Больше всех этому открытию обрадовался Гаврила Данилович. После трехкратного хорового «ура» он еще два раза прокричал его в одиночку.

У балагана охотники отыскали несколько длинноватых удилищ. Они стремительно их оснастили, смонтировали спиннинг и направились к Гайбитовой шивере.

Солнце перебежало зенит, рыба брала плохо. И все таки, несмотря на это, Симову удалось изловить увесистого тайменя и пару ленков, а Фоке и Гавриле Даниловичу — несколько 10-ов хариусов.

Отдохнув, Симов и Фока пустились в предстоящее путешествие на плотах, а Уваров как и раньше отправился с лошадьми.

В сумерках плот подошел к Хинкараю, где Симов рассчитывал повстречать Уварова. Но, обследовав тропу, Фока нашел только следы 3-х жеребцов. Старик проехал к поселку часом ранее.

На последующее утро плоты подходили к Ленинску. На береговой отмели Уваров дальновидно вставил палку с привязанным на ней красноватым платком. Фока увидел эту отметку и не замедлил причалить.

Выскочившие из кустов мальчишки понеслись с известием в деревню, и скоро на дороге показался сам Уваров с кисетом, наполненным «зеленухой»—самосадной махоркой. Гаврила Данилович пригласил товарищей к собственному куму, у которого уже был накрыт стол для приема гостей.

Умывшись и приведя себя в порядок, Фока и Симов попробовали надеть на ноги ичиги — мягенькие выворотные сапоги. Но пришлось отрешиться от этого намерения: от долгого пребывания в воде стопы опухли, кожа на их потрескалась и загноилась, меж пальцами образовались кровоточивые язвы. В гости пришлось идти разутыми.

Старик-хозяин и его двадцатилетняя внучка были обрадованы и немедля усадили гостей за стол. Лицезрев хорошенькую молоденькую даму, Симов совершенно застеснялся и, стараясь прятать свои босоногие ноги, неудобно вошел в светлицу.

На столе красовался свежайший каравай хлеба. Вокруг него расположились юный картофель в сметане, творог со сливками, топленое масло, яичница. Винегрет был прекрасно убран листьями салата и юными огурцами. Здесь же показывались рыжики в масле и кислая капуста.

Нашим путникам, диким в тайге у таборных костров, таковой стол показался невиданно шикарным.

С возникновением на столе ослепительно зияющего самовара были поданы блины и к ним варенье из перемолотой черемухи, затем творожные вареники в сметане и голубика в сахаре.

Удовлетворенный Гаврила Данилыч напористо уделял свое внимание Симова на расторопность и хозяйственность внучки — юный учительницы, которая сама все так отлично и стремительно приготовила. Через два слова на третье он именовал Симова лейтенантом и при всем этом выразительно посматривал на хозяйку.

Но Симов не направлял внимания на намеки Уварова и женихом себя не ощущал. Обросший бородой, с обветренным бронзовым лицом и босоногий, он ничем не отличался от Фоки. Сватовские ухищрения Гаврилы Данилыча остались вроде бы незамеченными с обеих сторон.

После чая охотники поблагодарили доброжелательных владельцев и, наделив их свежайшей рыбой и мясом, распрощались. Юная хозяйка просила заезжать, а старик серьезно сказал, как плыть фарватером Ингоды меж Ленинском и Ключами. Он особо предупредил об угрозы «Чешского кривуна», названного так в память разбившихся там еще в королевскую войну 3-х пленных чехов.

— В Чешском кривуне Ингода лупит под прямым углом в отвесную гору и практически вся уходит под нее, затягивая туда и плоты. Проплывая это место, изо всех сил держи правой стороны,— напутствовал старик. — Глядите, не просчитайтесь. Ошибетесь на сажень — и не выгребете…

Но Фока и Симов были сейчас убеждены в собственных силах. Заняв места у весел, они вывели плоты на середину реки и скрылись за поворотом.

За устьем Ададая Ингода разошлась на огромное количество протоков.

За одним из поворотов показалась большая вертикальная гора: плоты с нарастающей скоростью приближались к Чешскому кри- вуну. Гора как будто в один момент сорвалась с места и понеслась навстречу с несусветной быстротой. Навалившись на весла, люди выгребали плоты из резвой струи и, придерживаясь правого берега, благополучно проплыли под нависшей каменной глыбой.

Сейчас все трудности были сзади. Оставшийся пятнадцатикилометровый путь проходил тихими плесами, чередующимися с маленькими перекатами. Против деревни Дешулан Ингода снова разошлась на три протока. Охотники избрали правый.

На крутом повороте, у огромного омута, дешуланский парнишка ловил на удочку рыбу. Лицезрев плоты, мальчишка бросил удочку и кликнул охотникам, что впереди опасность: поперек протока лег подмытый тополь!

Путешественники взялись за весла и погнали плоты повдоль противопоневерного берега. Тополь, немного коснувшись их собственной верхушкой, остался сзади.

Путешествие приближалось к концу. Протоки опять соединились в одно русло, и спустя куцее время плоты причалили к отмели у Новоключевского перевоза.

Пока путники разгружались, к ним на тележке подъехал Рогов. Начав еще издалече сыпать различными приветственными возгласами, вперемежку с крепкими словечками, он понажимал товарищам руки и без промедления включился в работу.

Предпосылкой приподнятого настроения старика явились его рыболовные успехи. Оказалось, что, возвратившись из Хинкарая, он на другой же денек организовал из подростков рыболовецкую бригаду и, выехав на озеро Тангу, наловил неводом более 3-х тонн карасей.

Три денька охотники ожидали автомашину из городка. Отдохнув за этот период времени и залечив язвы на ногах присыпкой стрептоцида с сульфидином, они опять заговорили о выезде в тайгу. На этот

раз товарищи намеревались первую половину августа провести на покосе, потом отправиться на добычу лосей, после этого вернуться в деревню для заготовки рыбы.

Трохин и Уваров избрали себе район устья реки Улана, а Симов и Рогов — новые места на Ушмуне — левом притоке Ингоды, впадающем в нее 20 километрами выше Малого Улелея.

В назначенный денек 25 июля пришла автомашина и привезла охотникам хлеб, мыло, спички, табак и самое главное — портативный, в две папиросные коробки величиной, походный детекторный радиоприемник. Шофер порадовал охотников, рассказав, что по дороге в 30 километрах от Ключей он опередил солдата, который ведет им 2-ух добротных лошадок.

Скоро грузовик был на сто процентов загружен бочками с рыбой и мясом. Оформив затратные, шофер попрощался с охотниками и, договорившись о деньке последующего приезда, выехал в оборотный рейс.

Деньком позднее боец привел лошадок. Вся бригада вываливала встречать его. Прокоп Ильич, удовлетворенный городскими жеребцами, оценил опытным глазом силу и характер Сивки, который отличался от Карьки не малым ростом, широкой грудью и покорностью.

— На этом повозим! — заключил старик, оглядывая и ощупывая жеребца со всех боков.

НЕХОЖЕНЫМИ ТРОПАМИ

НЕХОЖЕНЫМИ ТРОПАМИ

Добавить комментарий